Сильные
Шрифт:
Встал на колени у лежака:
– Расслабься.
Ага, расслабься! Я расслаблюсь, а ты меня клещами – хвать! Молотком – шарах! Суп выльешь, миску к копчику прикуешь. Знаем мы ваши шуточки!
– Мастер Кытай…
– Молчи.
Молчать не удалось. Я стонал, кряхтел, охал. Железные пальцы копались во мне, перебирали каждую жилочку. Взбивали Юрюна Уолана горкой лебяжьего пуха. Толкли в ореховую кашицу. Рубили в рыбную начинку. Мяли, выдавливали сок. Извлекали сочный хруст из позвонков, треск из суставов. Кровь бултыхалась во мне от увесистых шлепков.
– Ой! Ай! Уй!
– А здесь?
– Ы-ы-ы…
– Очень хорошо.
Куо-Куо сидела в углу на корточках. Радовалась моим истязаниям. Ну, в углу – это я для красного словца. Ураса-то круглая! А радовалась – это точно. «Айхал [21] ! – вскрикивала шепотом. – Айхал!» Почему шепотом? Отца боялась, наверное. Выгонит, или на крюк подвесит. Я ведь помню, он ей обещал крюк. Тогда, в конюшне, я ему не поверил. Думал, грозит для пущей острастки. А может, шутит.
21
«О, какая радость!» Возглас благопожелания, выражения радости по какому-либо случаю.
Теперь верю. Ы-ы-ы!..
Превратив меня в холмик рыхлой земли, кузнец угомонился. Придвинул табурет, сел. Огромный, корявый, затряс ручищами. Мне даже померещилось, что с пальцев Кытая Бахсы летят сверкающие капли – вода, а может, расплав. Я вжал затылок в плечи: сейчас, вот сейчас обожгут! Огнем или холодом, но обожгут!
Ничего, обошлось.
– Годится, – буркнул мастер Кытай.
Так говорят о рядовом топоре, вышедшем из-под молота.
– Завтра встанешь. Все, отдыхай.
Уйдет, догадался я. Уже уходит. Интерес кузнеца ко мне стремительно угасал. И тут – хотите, верьте, хотите, нет – я понял, что сделаю, и ужаснулся. Я, сопляк-желторотик. Я, чудом выбравшийся живым из горна. Я рискну объехать на кривой самого Кытая Бахсы? Мне что, последний умишко огнем выжгло?!
– Ну да, – сказал я. – Ну да, конечно.
– Что – ну да?
– Ну да, говорю. Я бы на вашем месте тоже расстраивался.
Кузнец хотел встать, но раздумал.
– Ты? На моем месте?
– Ну да…
– И с чего бы это ты расстроился?
– Вы же не меня хотели. Ну, в работу взять. Вы брата моего хотели…
Мастер Кытай не был вороной. Да и я валялся на лежаке без лука. Лицом к стенке, спиной к кузнецу. И всё равно сердце ёкнуло: дружок, ты ему в глаз всадил! В самую зеницу. Без промаха.
– Хотел, – признал кузнец.
Чувствовалось, что это у него больная тема.
– Я что? Обычное дело. А вот мой брат…
– Твой брат – это да. Ты, я вижу, парнишка смышленый. Чуешь, где настоящая работа! Такая работа в жизни один раз случается. Я, знаешь ли, ночью сплю и вижу…
Он заворочался. Должно быть, показывал, как он спит и что видит.
Я ждал, боясь спугнуть. Вспоминал: мы с Мюльдюном подъезжаем к Кузне, нам навстречу бежит черный адьярай. Бежит, радуется; подбегает и скисает вчерашним молоком. «Это брат, что ли? Разве ж это брат?!» И еще: «Мне доложили, ты брата везешь. Я обрадовался. Думаю, наконец-то!..» Весь разговор – при мне, не стесняясь. Ты ведь знал про моего загадочного брата, мастер Кытай! Ты знал, что Мюльдюн знает! Ты только не знал, что не знаю я, и знать мне не надо.
Лишку сболтнул ты, мастер.
– Ага, – вздохнул я. Собрался с силами, повернулся к кузнецу. – Брат мой – вот кто боотур! Всем боотурам боотур! Я ему и в подметки не гожусь. Да что там я! Мюльдюн, и тот не годится.
Представил я, что Мюльдюн меня слышит, и от страха чуть не обмочился. Взял бы он меня правой рукой за левую ногу, а левой – за правую, дернул бы от души…
– Точно так, – согласился кузнец. – И рядом не лежали.
– Вы не говорите Мюльдюну, что я вам говорил. Хорошо? Обидится он. И на меня, и на вас обидится. Вы ведь тоже…
– Что я – тоже?
– Говорили тоже. Вот, прямо сейчас.
– О чем я говорил?
– Ну, что Мюльдюн не годится. В подметки.
– А-а… – кузнец задумался.
Я готов был поклясться, что читаю мысли Кытая Бахсы. Правой рукой за левую ногу, а левой – за правую… Кузнец, конечно, побольше моего вырос, но Мюльдюн – он ведь Мюльдюн-бёгё! Если расширится, всякое может случиться.
– Твоя правда, парень. Мало ли о чем мы с тобой толкуем?
– Вот-вот!
– Ладно, ешь суп. Пойду я.
– Ага. Я только одного не пойму…
– Чего?
– Ну, вот Мюльдюн меня к вам привез. А брата нашего почему не везет?
– Нюргуна?
– Ну! Что ему, трудно привезти?
Имя прозвучало. Нюргун? Наверное, я знал его всегда. Мой старший брат, существование которого от меня скрывали, не мог носить другое имя [22] .
– Не выпустили еще, – предположил кузнец. – Из колыбели.
– Нюргуна? Из колыбели?!
– Ну да, – согласился Кытай Бахсы. Это он у меня нудакать обучился. – Когда выпустят, тогда и привезет.
22
Нюргун – Самый Лучший.
Я прикусил губу: больно, до крови. Колыбель? Мой старший брат Нюргун лежит в колыбели? Что это за брат такой? Что это за колыбель такая?!
– Поздновато, как по мне, – осторожно заметил я. – В колыбелях лежать, а?
Кузнец вздохнул: согласился, наверное.
– Я дома так и говорю всем: поздновато. Папе, маме, Мюльдюну. Я говорю, а они не слушают. Считают меня молокососом. Вот вы – другое дело, – я придвинулся ближе. – Мудрый вы, мастер Кытай. Ох, и мудрый!..
Я не ошибся. Мудрые, они болтуны. Мы еще долго разговаривали. Куо-Куо даже бегала суп заново греть. Одну миску – Юрюну-боотуру, другую – отцу-мудрецу. А что? Обычное дело. Он к концу беседы сильно проголодался.