Сильные
Шрифт:
В том времени, которое внутри, не было Уота, зато был Нюргун. Я сидел у его ложа. Здесь, в этом удивительном времени, ложе называли койкой, и даже больничной койкой. Мне вернули мои десять лет. Мелкий, нахохлившийся воробей, спиной к отцу, я смотрел на Нюргуна и знал все слова. Вот капельница. Вот разные штуки для зондового кормления. Вот аппарат искусственной вентиляции легких. Мне так доктор сказал. Я спросил, а он ответил.
Нет, вру. Я обменял одни слова на другие. Капельницу на кылыы, зонды на кырар. Те забыл, эти вспомнил. А что? Обычное дело. Тут, в жизни, которую у меня отняли злые волшебники, могло случиться что угодно. Особенно если помнить, что где-то далеко, за хребтом дымных небес, Уот Усутаакы отнимает у меня другую жизнь: простую, знакомую, последнюю.
Ладно, вернемся к койке.
– Ты спишь? – спросил я.
Нюргун не ответил. Укрытый простыней по самую шею, он лежал без движения. Нет, опять вру. Он дрожал – мелко-мелко, почти незаметно для глаза. В этой жизни я с детства знал, что у меня есть старший брат. Еще я знал, что брат особенный, не такой, как другие. Когда Нюргуна увезли в больницу, я выдержал бой с родителями. Они не соглашались отвести меня в палату к брату. Вы еще помните, какой я упрямый? Я победил, они согласились.
– Он тебя не слышит, – сказал папа. – Ну что, доволен?
Я кивнул.
– Поехали домой?
Мама ждала в коридоре. Едва мы зашли в палату, она пробормотала: «Нет, я так не могу!» – и выбежала прочь. Папа проводил ее тревожным взглядом, но остался со мной. Казалось, он боится, что я все испорчу. Ну, все, вообще все. Мне трудно объяснить, что именно.
– Ты спишь? – повторил я. – Ты когда-нибудь проснешься?
– Да, – сказал папа. – Когда-нибудь он проснется здоровым.
Я не умею врать. В этом я похож на папу. Он тоже не умеет.
– Если он умрет, – спросил я отца, – вы и меня отдадите в больницу?
– Что за ерунда? Ты с ума сошел?
– Не отдадите?
– Конечно, нет! Хватит, нам пора…
– А если умру я, вы заберете его? Ну, обратно к нам?
– Так, – папа крепко взял меня за плечо. – Прекращаем болтать глупости. Это место плохо на тебя действует. С ним все в порядке, ты сам увидел. Он лечится. Как вылечится, вернется домой здоровый. Понял?
И вывел меня в коридор.
– Никто не умрет, – позже сказала мама. Она слышала наш разговор и даже немножко поплакала, когда думала, что я не вижу. – Слышишь? Никто не умрет.
– Никогда? – спросил я.
– Никогда.
У нас вся семья не умеет врать.
Рвусь. Дергаюсь. Рычу.
Я – Зайчик. Цепь? Справлюсь.
Обруч на шее. Обруч на ребрах.
Я – Жаворонок. Уот явился за мной.
Хрип. Храп.
Если я умру. Если я умру.
Я – Юрюн Уолан. Я сильный. Сильнее всех.
Справлюсь.
Не справляюсь.
Нет больницы. Нет Нюргуна. Папы с мамой нет. Есть дедушка Сэркен. Он склонился над тонюсенькой гранитной плиткой, трудится. Орлиное перо летает, клюет, выжигает хитрые значки. Ряд за рядом, ряд за рядом. Я заглядываю дедушке через плечо. Мне нечем дышать, но это пустяки. Красиво у него выходит! Жаль, ничего не понять.
– Это вы мою гибель воспеваете?
– Воспеваю, – бурчит дедушка.
Ну да, кому понравится, если он воспевает, а его отвлекают! Мое дело – погибать, а не мешать воспеванию. Мне бы отстать, отвязаться, но я настырный.
– Ну и как?
– Не твое дело.
– Получается?
– Ты кто такой? – кричит дедушка. – Ты чего ко мне прицепился?!
А и правда, кто я такой? Ну, тот, кого снаружи душит Уот – это Юрюн-боотур. А тот, который внутри разгуливает? От больницы к дедушке? Он – кто? Юрюн-слабак?!
– Салгын-кут, – дедушка снисходит до объяснений. Я и спросить не успел, а он уже отвечает. – Ты салгын-кут, воздушная душа. Летаешь и зудишь, гнус таежный! Старого человека раздражаешь…
«Воздушная душа салгын-кут, – вспоминаю я давнишний рассказ Сэркена Сэсена. – Это ты сам. То, что у тебя на сердце; то, что у тебя в голове. Твои мысли, твоя память, твой характер. Желания и страхи, привычки и навыки. Что ты любишь, а чего терпеть не можешь…»
– Если я душа, если я здесь… Кто же тогда с Уотом дерется?
– Кто надо, тот и дерется.
– Одно тело, что ли?!
– У тебя еще две души есть. Для драки вполне хватит.
– Точно? А вдруг не хватит?
– Летел бы ты, а? Отвлекаешь…
Хорошенькое дело! Меня убивают, воспевают, и я же отвлекаю!
– Вам нравится? – спрашиваю я. – Мое воспевание, а?
Дедушка кашляет.
– Нравится?!
Я упорствую. Я требую ответа.
Кашель складывается в песню:
…Восьминогий змей, Медное туловище изогнув, Юношу-богатыря Толстыми кольцами обхватил, Туго его стянул От пяток до шейного позвонка…Я молчу. Дедушка ждет.
– Ну как? – не выдерживает он.
А я молчу, и все тут. Не хочу его обижать. Но дедушка все равно обижается. Кусает губы, копается в бороде, смотрит в окно. Я тоже смотрю в окно. За окном – я. Не упрямец-мальчишка в больничной палате, не спаситель с хитрым планом, задыхающийся в убийственной хватке Уота. Этот заоконный я – боотур. Где подземелья? Нет подземелий. Все происходит прямо здесь, перед домом, на срезе черной скалы, под мглистым небом Нижнего мира. Моего тела – большого, сильного, в сверкающем доспехе, в шлеме, с мечом и щитом – я, считай, и не вижу его, моего тела. Только ступни ног – они судорожно, совсем не по-боотурски дергаются. Можно подумать, что к пяткам приложили рдеющие угли. Выше – не так уж далеко от пяток, как хотелось бы – торчит острое навершие шлема. Сбоку – пальцы левой руки. Они сжимаются и разжимаются, тщетно пытаясь ухватить скользкую чешую. Во мраке, меж колец чудовищного змея, скрывших жертву от посторонних зрителей, блестят глаза.
Мои глаза.
Блестят, блестят, тускнеют.
…восьминогий змей, Медное туловище изогнув…– Это Уот? – уточняю я на всякий случай.
– Уот, – бурчит дедушка.
Змей из Уота вышел знатный. Зыркает кровавыми звездами, клокочет глоткой. В глотке кипит пламя, на клыках играют сполохи. Чешуя отливает червонной медью. Огненный Изверг! Молодец дедушка, все в точности описал. Мне нравится. Я люблю, когда все как в жизни. Распоследнему дураку споешь, он сразу и увидит: вот змей, вот я. А дедушке, кажется, не нравится. Надо бы его утешить, старенького.