Чтение онлайн

По крайней мере, теперь ему дали передышку.

Линн уселся рядом с ним. И дальше – в глазах расплывалось, но Кельм узнал этого человека, даже имя вспомнил – Гелан, тот, с пепельными, зачёсанными назад волосами, вир-гарт, непонятно откуда. Видимо, он не в атрайде работает.

Линн показал пленному наполненный шприц.

– Здесь наркотический анальгетик. Вроде вашего кеока. Хочешь, чтобы боль прошла?

Кельм не стал отвечать.

– Что, снизилась чувствительность? – Линн отодрал тонкую плёнку, закрывшую рану над локтем. И уже от этого движения руку обожгло неистовой болью, Кельм дёрнулся и вскрикнул. Линн удовлетворённо кивнул головой. Поднёс к ране длинный пинцет. Кельм захрипел, выгнулся, как в судороге, зная, что сейчас боль накатит новой волной, и она пришла – Линн касался там чего-то, в ране, просто касался, и в глазах потемнело. Когда Кельм снова обрёл способность соображать, он понял, что ничего почти не видит – какие-то пятна на тёмном фоне.

– Если я поставлю укол, боль пройдёт. Ты этого хочешь?

Кельм снова ничего не ответил.

Наверное, не было бы ничего плохого в том, чтобы сказать – хочу. Но горький опыт уже научил его – боль не пройдёт никогда. Будет только хуже. Если бы палач хотел снять ему боль, он сделал бы это, не задавая вопросов.

– Померьте давление, – посоветовал другой голос, – мне не нравится, как он выглядит.

На другую руку Кельму надели браслет. Браслет сжал руку, истерзанный нерв выдал новую порцию боли.

– Ладно, – пробормотал Линн, – говорить сможет.

Он присоединил прозрачную трубку к катетеру, торчащему у ключицы. Кельм понял, что ему снова капают что-то. Давление… болевой шок? А что может быть у человека, если обнажить ему нервы? Если простая контузия иной раз вызывает такие боли, что человек кричит по ночам.

Линн снова что-то говорил. Кельм почти не слушал и не реагировал. Прислушивался к ощущениям. Через некоторое время боль стала поменьше. Не прошла совсем – но если сидеть неподвижно, то уже почти и не ощущалась. Кельм начал засыпать. Глаза закрывались.

Линн требовал – не спать. Угрожал, что начнут резать снова. В конце концов оттянул Кельму веки и закрепил их липучками. Из глаз обильно потекли слёзы, было дико неприятно и больно, но к этому Кельм уже почти привык. Линн стал требовать от него ответа на какие-то вопросы, простые и безобидные, временами Кельм отвечал, не соображая, что говорит.

Потом Линн куда-то исчез, рядом оказался тот пепельноволосый, Гелан.

– Кельмин, смотри на меня.

– Я ничего не вижу, – сказал он. Теперь он, может, и видел бы – но глаза невыносимо резало, и слёзы закрывали поле зрения.

– Если не будешь закрывать глаза, я сниму зажимы, – Гелан протянул руку и освободил ему веки. Кельм зажмурился. Он ждал, что Гелан снова начнёт требовать открыть глаза, и наслаждался секундами облегчения.

– Кельмин, слушай меня внимательно, – заговорил дараец, словно не замечая того, что глаза пленного закрыты, что он отдыхает, – Моё имя Арс Гелан. Я заместитель начальника центра разработки виртуального оружия. Занимаюсь кадрами. Если ты согласишься на сотрудничество с нами, будешь работать со мной. В нашем центре. Вен иль Таэр уже у нас работает.

Кельм наконец открыл глаза. Хотелось вытереть лицо, мокрое от слёз, но руки привязаны. Внезапно Гелан протянул руку и салфеткой обтёр ему лицо. Осторожно, словно стараясь не причинять боли.

– Тебе нет особого смысла сопротивляться, – продолжал Гелан, – есть вещи, которые никому не выдержать. Это не в человеческих силах.

Почему-то голос Гелана действовал противоположным образом – говорил он примерно то же, что и Линн, и остальные мучители, но ему хотелось возражать. С ним хотелось спорить.

– Лени выдержала, – сказал Кельм.

– У неё не выдержало тело. И психика.

– Поэтому её убили.

– Она физически гораздо слабее тебя. Неверно рассчитали дозы воздействия. С тобой будут действовать осторожнее. Такие проколы в атрайде редко допускают.

– То есть её убили, потому что дальше добиваться было бесполезно? Её уже нельзя было восстановить?

– Ты правильно уловил суть, – сказал Гелан, как показалось ему, с лёгкой насмешкой. Кельм почувствовал внутри нарастающую ярость. Даже сквозь приглушённое, под наркотиком, состояние. Это была бессильная ярость – худшее и страшнейшее из чувств.

– Я буду ждать, пока убьют меня, – прошептал он.

– Тебя не убьют. Тебя будут восстанавливать – и снова резать. Мальчик, это может длиться годы. Ты это понимаешь? Нам ведь некуда торопиться.

Кельм молчал.

– Лучше согласиться на сотрудничество сейчас, чем тогда, когда в итоге ты превратишься в развалину. Ты молодой, тебе ещё жить и жить…

Кельм посмотрел на дарайца. Молодой? Он вдруг понял, что последние время ощущает себя глубоким стариком. Даже если он каким-то чудом выйдет отсюда – ему останется только доживать.

Хотя бы потому, что не живут после такого.

Беседы с ним продолжались. Кельм по-прежнему не мог вставать, не мог даже двигаться, но отсюда его больше не уводили. Впрочем, давали иногда поспать – хотя и редко. Ухаживали, даже переодевали в свежее. Психологам, очевидно, не хотелось работать с воняющей развалиной. Кельму это было всё равно – лишь бы поменьше трогали. Ему больше не вводили наркотиков. И хотя боль была не такой острой, как вначале, она терзала постоянно. Потревоженные, воспалённые нервы не давали покоя. Временами допрашивающие усиливали боль, доводили её почти до предела, расковыривая раны, касаясь обнажённых нервов. Но это делали редко. Кельм не мог бы вспомнить, кто, когда и о чём говорил с ним. Часто он приходил в отчаяние. Но чем дальше, тем больше проникался полным безразличием к тому, что с ним происходит, боялся только новой боли.

С ним работала и Вилна. Она была не лучше и не хуже других. Но Кельм ненавидел её больше. В её присутствии не хотелось спать. Он привык на Тверди относиться к женщинам бережно – на Тверди они обычно слабее мужчин. Но Вилну он убил бы сразу, при первой возможности. Её даже не просто убить хотелось, а сделать сначала что-нибудь такое… он не знал точно, что. Но она слишком сильно унизила его. Такое невозможно было простить.

Тем более что она, казалось, точно чувствовала его состояние и говорила именно на эти темы, стараясь растравить ещё сильнее.