Схватка
Шрифт:
— И где ты выкопала такого терпеливого?
Некоторое время он стоял на крыльце, навалясь на перильца. Моросило. Шумел на ветру блекнущий осенний сад, тихо качали огрузшими ветвями старые яблони, низко над селом плыло серое клочковатое небо.
В густой росистой траве ботинки сразу намокли, холодные капли падали с веток за шиворот, а он все бродил меж кустов, один. Изредка срывал то яблоко, то жемчужно-белые горошинки цветов. Они лопались под пальцами, пуская слезу.
На душе было мутно, тоскливо, словно он вдруг опустился на чужую планету. «Что же это? Вот ерунда!» — попытался взбодрить он себя. Неожиданно вспомнилось сказанное Шурочкой: «Ах, я уже в том возрасте, когда волнуют некрологи…» А ей, пожалуй, не больше двадцати трех.
Из дому доносился женский говорок, тихий, размеренный. Его не звали. Юрий набрал в кепку яблок, бросил кисть рябины и, решительно войдя в горницу, высыпал прямо в подол Шурочке, примостившейся с ногами на кушетке.
— Ешь.
Шурочка слабо кивнула. Затем ссыпала яблоки в поданную хозяйкой кастрюлю и задумчиво принялась есть.
Он немного постоял, прислонясь к косяку, и снова вышел на крыльцо. Смеркалось. А он все ждал. Потом не выдержал, обронил в прикрытую дверь:
— Нам пора!
— Потерпи…
И снова ждал, бродя по двору. За гущей бузины замшело серел сарайчик. Он заглянул внутрь, из темноты дохнуло душистым, щекочущим запахом сена. Он залез в самую середку и лег навзничь.
Дождь налетами барабанил по крыше, на соседнем дворе хлопотно кудахтали куры. Юрий подумал, наливаясь тяжелой дремой: «Без меня все равно не уедешь. В следующий раз выбирай попутчика по нраву… Да, да! Вот объяснимся, все тебе выложу…»
Чуть слышно зашуршало сено, и к запаху чебреца подмешался аромат духов и терпкой рябиновки. Затем он ощутил на груди у себя руку — легкую, невидимую, с перстеньком на пальце, тускло мерцавшим в темноте. И теплое дыхание у самой щеки.
— Скучаешь?.. Сам виноват.
— Я же звал тебя!
— Плохо звал… Не обижайся. С тетей Раей мы год не виделись. Хотелось поговорить. Она ведь в семье у нас была. И его знает…
Обида мгновенно забылась.
— Любишь его? — спросил он, тревожно взвешивая слова. — Отчего вы разошлись?
— Зачем тебе?
— Хочу знать.
Казалось, откровенность давалась ей через силу.
— Ревность, ревность. Пока не дошло до кулаков — последняя капля.
У него не укладывалось в голове, как это можно поднять руку на женщину. И вместе с тем что-то мучило его во всей этой истории.
— Когда тебя без конца точат-точат, и впрямь начинаешь подумывать…
— И принимать чужие ухаживания? — вспомнил он слухи о Шурочкином романе с профессором.
— Что ты меня пытаешь?
— Тоже ревнив, наверное.
— При чем тут ты? — Скошенные глаза ее пытливо блеснули.
«Конечно, при чем тут я?» И опять не сдержался:
— Значит, было за что ревновать?
— Чего ты добиваешься?
Чего он хотел? Ясности, как всегда. Как это можно: расстаться с человеком из-за какой-то чепухи — ревности? Ведь это от любви, это можно понять, простить.
— Я думаю о том, что близкие люди должны бы относиться друг к другу терпимо. Если он тебе по-настоящему дорог… А не искать оправдания своему… — Он хотел добавить «легкомыслию», но вовремя умолк, она взвилась, точно ее ущипнули:
— Только не учи меня, ладно? Ты мне не судья…
— Да, да…
— И незачем ковыряться. Собственно, кто ты мне? Искать в чужом глазу соринку — на это вы горазды.
Он пытался остановить поток упреков, опрокинувшийся на него, тщетно стараясь вставить слово.
— Любовь! Ах, ох! — кипела она. — По-твоему, это, наверное, что-то вроде замороженной курицы в целлофане? С гарантийным сроком. Да? А чувство переменчиво, тут всегда тысячи обстоятельств… Человек раскрывается постепенно, глядишь, а он совсем не тот, каким виделся вначале… Тут по полочкам не разложишь, не от тебя зависит…
— Вот именно. Бывает, страдаешь, а терпишь.
— А я не умею! Не умею! Терпение, слепая преданность… Необъяснимость… Что мне — мужик нужен? Сначала разочаровываешься в человеке, потом уже во всем остальном…
— Я понимаю, понимаю, — торопливо согласился он. — Но все-таки преданность существует, и рассудок бессилен, если есть большое чувство…
— Ну, значит, не было! — зло, с отчаянием бросила она. — Недостаточно любила. Все? Тебя устраивает? Что еще нужно?
— Чтобы так не кричала. Я просто теряюсь…
— Бедняжка.
Она подняла ресницы и, внезапно потянувшись, погладила его по щеке. Он мгновенно затих, гася мутившийся в душе осадок.
— Еще сойдетесь…
— А мы не разводились.
— Но это необходимо, раз все так плохо!
— Пока не собираюсь, — сухо оборвала она и поднялась.
— Шура, — прошептал он умоляюще.
— Только не пили меня. Ладно?
— Ага.
— Плохо тебе со мной? — вдруг спросила она, затерлась головой о его плечо.
Нет, он просто не привык к таким перепадам.
Жаркий, путаный шепот обжег, спутал мысли.
— Как ты ко мне относишься?
— Сам себя не пойму. А ты?
— Я тоже. Но я ведь женщина.
— Тебе можно не понимать себя?
— Не придирайся.
Она оттолкнула его, он, совсем потеряв голову, выдохнул:
— Не могу я без тебя, — и снова поймал ее недоверчивый взгляд. Ощутил на щеке теплую ладонь. — Шура, Шура, Сашенька…
Этого нельзя было понять. Просто надо было закрыть глаза — на нее, на себя, на все на свете! И он закрыл их, зажмурился и, перестав дышать, поцеловал ее в щеку. Она тесно прильнула к нему. И уже ничего он не ощущал, кроме рук ее, губ, теплых, пахнущих рябиной. А дождь барабанил, сыпал по кровле…