Чтение онлайн

— Ладно, ходи пока, гляди в оба…

Политкин зашагал вдоль бараков.

Андрей все еще не решил, что предпринять: то ли идти с бумагой к Довбне, то ли к Митричу. Он был взвинчен спором, обидой за Стефу, а тут еще эта дурацкая листовка. Точно этой вонючей бумажкой заткнули рот.

И совсем забыл о Степане, только сейчас заметил его, привалившегося к стояку веранды. Он отчалил, покачиваясь, сказал, хмельно растягивая слова:

— Что расстроен?.. С-сорвалась гуляночка.

«С чего это его развезло? Раньше где-то набрался или притворяется? Зачем?»

— Наверстаем.

— А-а… Я не про Стефу, я за бумажку эту выборную…

— В сочувствии не нуждаюсь.

— Ну почему же, человек человеку друг, сам сказал.

— Не всякий.

— С поправочками, значит. То-то и оно, а я было поверил.

— Ступай домой, спать.

— А что, разве введен комендантский час, как у немцев? — И вдруг угрожающе сунул руку в карман.

— Тебе сказано!

Степан все еще покачивался, с хмельной, откровенной усмешкой глядя в глаза.

— Ты, — сказал он тихо, подавшись вперед, и рука его чуть дернулась в кармане, — ты меня отсюда не гони, я сюда раньше тропку протопал.

«Вот оно что… А ведь ударит, — полоснуло по сердцу. — Приказать: руку вон из кармана — не упредишь. А первому нельзя». Взгляды их скрестились.

— В чем дело, лейтенант? — зазвучал совсем близко голос Политкина.

— Да вот, поговорили. Проводи гражданина…

Степан вдруг рассмеялся:

— Не стоит, сам дойду. А ты что, боишься проводить? Уходим вместе, сегодня ничья.

— Я с тобой игры не затевал.

Андрей не спеша тронулся, Степан не отставал.

— Пойдем рядком, поговорим ладком. Одному скука… — У развилки посторонился, пропуская вперед. — Начальству дорогу. Или боишься?

Андрей машинально ступил на тропу и подумал: «Может, и впрямь, заглянуть к Митричу, показать листовку?»

Он услышал за собой частое дыхание Степана и весь напрягся, ощущая спиной острый холодок. Не нравилось ему все это, поймался на самолюбии, а ничего поделать с собой не мог. Не поворачивать же назад, и этот глупый спор на кухне дал возможность красавчику взять верх. Не зря он привязался, сейчас опять начнет запускать коготки.

— Эх-ма, в башке кутерьма, — певуче, с подковыркой вдруг произнес Степан. — И у каждого она своя. Сколько голов — столько умов… и столько же правд. Двух подков одинаковых не бывает, а вы хотите живых на один манер выковать. Споткнетесь…

— Кто это «вы»?

— Ну, ты. Одни разговоры: друзья, братья…

И снова забухало сердце, точно дали подножку и ты забарахтался, на мгновение прижатый к земле, пытаясь вывернуться, хотя ты сильней, за тобой правда.

— Ни черта ты не понял, Степа.

— Понял, понял.

— Сомневаюсь.

— Ха-ха.

— Слабо смеешься. Невесело.

— Да? — И запнулся, не найдя что ответить.

Вот когда Андрей почувствовал твердь, опору, сделав, по сути, пустячное усилие, и не без тайного злорадства услышал, как Степан запыхтел за его спиной. Чувствовал, что тот злится, и мысленно посмеивался, стараясь не ввязываться, лишь ловить его на слове.

— А ты объясни.

— Тому гаду, кто наклеил это дерьмо, я бы объяснил.

— А может, я и есть тот гад! Каждый вправе мыслить так, как хочет. Разумеется, при демократическом укладе… Или тебе это не понятно? К диктатуре приучен?

— Писал бы — не признался.

— Я, конечно, говорю отвлеченно.

— О демократии?

— О своем авторстве.

— Что ж ты при немцах молчал, борец? — спросил Андрей почти весело, не выдавая вновь вспыхнувшей неприязни к этому краснобаю. Нет, тогда, под Сарнами, был не Степа.

— А может, не молчал?

— Вряд ли. Иначе бы сейчас не трепался. Это была не просто война, как я понимаю. А смертельная схватка — между людьми и зверьми, когда у тебя только два выхода: остаться человеком или принять уготованное тебе скотское существование, смириться.

— Ну, народ не обманешь, он знает, чего хочет.

— Вот именно, — поддразнил Андрей.

— Народ, народ, масса. Громкие слова! Задолбил как дятел… По-твоему, жизнь, что школьная задачка — дважды два четыре… — Степан, срываясь на язвительный тон, загорячился, дернув Андрея за рукав, заставил его повернуться. — А масса-то из кого состоит? А? Из кого? Из маленьких людей. А они такие же, как тыщу лет назад: своя рубашка… Думаешь, привесь ему красный бант, он изменится… Не-ет!

— А надо бы…

— Философия! А жизнь, она в другую сторону повернет.

— В одну она сторону поворачивает, в одну! — в свою очередь, не выдержав, распалился Андрей. — Если ей не мешать!

— То-то и оно…

— Не мешать, если она строится на равенстве и доверии. Коллективно! А чего ты, собственно, хочешь? — Он злился на себя, что позволил втянуть себя в эту дурацкую прогулку и теперь вынужден читать политграмоту этой зануде Степану. — И ты в меня стреляй — не убедишь в обратном. А частник — волк. Одиночка. В какую бы культуру ни вырядился. Он не верит другому, потому что у самого веры нет, нет идеала. Только бы под себя грести!

Он вырвал рукав из цепких пальцев Степана и зашагал вперед.

— Зависть взаимная, а не доверие, — буркнул Степан, — чтоб не дай бог кто не выдвинулся…

Степан замешкался, видимо, угодил с тропы в сугроб и стал обивать валенки.

— Ущемили тебя, что ли?.. В институт-то свой небось оформился?

— Неважно… Умному человеку у вас делать нечего.

Андрей вдруг подумал о своих солдатах-новичках, полешанах, что уходили в бои с ходу в горячие дни под Оршей и Каунасом, так что многих он не успел узнать даже по имени. Сколько из них не вернулось, выручая товарищей. А этот жив… За что они гибли, во что верили, разве он поймет, разобиженный умник? Андрей обернулся, перехватив угрюмо-блесткий взгляд из-под надвинутой шапки. Дать бы ему промеж глаз…

— Умный-то ты для кого, для себя? — спросил он Степана.

— Хотя бы! Отбор — закон природы… Или вы и на природу замахнулись? — насмешливо забубнил Степан, не отставая ни на шаг. — Просили тебя сюда, а? Законы свои устанавливать. Всеобщее братство. Хо-хо… Дай им волю, мужичкам, все полезут вверх, перегрызутся. Все впереди — и первых нет. Демос! Не-ет, это стадо еще попасти надо, законник, ангел ты непорочный…

— Вот как? Значит, ты за демократию без демоса? Оригинально. — Степка словно споткнулся. Андрей досказал, уже не скрывая издевки: — Выходит, опять-таки диктатура получается? Только твоя, по божьим законам отбора.