Чтение онлайн

Самой ей было все равно – одета, раздета. Настолько все равно, что я вздрогнул. Когда человек подносит к глазам чайное блюдце, близко-близко, то блюдце способно заслонить весь мир. А тут не блюдце – внук. Натягиваю шаровары, рубаху, подпоясываюсь ярчайшим кушаком, достойным павлина. Червь, кто бы он ни был, не поскупился: видать, очень заинтересован в моем благорасположении.

Подходит волхв наистарейший из кощеев.

– Увы, – вздыхает он, кивая на угасшего хуанодона и глядя на меня так, будто мы сто лет знакомы. – Не вышло. Совокупитесь, а? Иначе злаки не взойдут обильно. Ну что вам стоит?!

Трагифарс.

Муки Святого Бестселлера.

– Рассказывайте, – говорю я старухе. – Все рассказывайте. С начала.

– Ну и зачем надо было устраивать весь этот киднэпинг?! Подсадка, шприц… Подошли бы по-человечески: так и так, беда, помогите… Что ж я, зверь?

– Извините. Я не могла рисковать. Ни один нормальный человек…

– Здесь вы правы. Хотя нормальный – это не про меня.

– Вы в милицию, ладно? Как только все закончится, вы сразу в милицию заявите. Хотите, я вместе с вами пойду? Напишете заявление: сумасшедшая бабка, рехнулась… Костя сказал: про него тоже можно писать. Константин Георгиевич Масляк, санитар, наркоман… В милиции поверят, раз наркоман. А про Леночку не надо, очень вас прошу. Она милая девочка, жалко жизнь ломать. Антошу любит…

– Да вы что, на самом деле рехнулись?! Дура старая!

– Владимир Сергеевич, не кричите, пожалуйста… мне и без вашего крика тошно…

– Доктор, милая! Атаманша вы моя! Поймите: у меня процесс, каждый день на счету!.. Ах, ни черта вы не поймете, я сам скоро в дурдом сдамся. Какое сегодня число?

– У нас? Двадцать пятое, вторник.

– Вторник? Почему вторник? Я в понедельник приехал!

– Вы почти сутки спали. Я боялась после «коктейля» сразу наркоз давать.

– Господи! Спал? А почему мне Ла-Ланг не снился?!

– Н-не знаю… А что, должен был сниться?

– Это Гобой химичит! Точно, Гобой! Фрагменты публикует, контрабас хренов!

– Владимир Сергеевич, вы в порядке?

– В порядке я! У меня времени мало, вы это понимаете?!

– Понимаю… у меня тоже мало…

– Ну и где он, ваш Червь?! Ваш Нежный?!

– Я здесь, Влад. Не надо кричать.

Испуганно перешептывались волхвы, укрываясь за стволами вековых, кряжистых берданов. Сопели, уморившись от бега, вооруженные люди, числом не меньше дюжины. Румяный парнишка кинулся к бабушке. Врачиха просияла, ожила, стала неловко гладить плечо внука, что-то шепча и показывая на меня. При виде парня я слегка расслабился, успокоился, не видя для успокоения никаких причин – и тем не менее… А напротив, доброжелательно улыбаясь закрытым ртом, стоял он.

Книжный.

Нежный.

Червь.

И пусть мои книги сгниют в букинистике, если мы не были чем-то похожи!

– Я вас именно так и представлял, Влад. Облик рыцаря можно составить, имея представление о кляксе. Безалаберный, но жизнеспособный. Остряк, но тонкости лишен. Увлекателен, но неглубок. Романтичен, но без пафоса. Мастер интриги, хромает в подтексте: скатываясь в штампы, успевает застрять на краю. Короче, истинный рыцарь, без страха и упрека. В Ордене таких большинство.

Он был гибкий, розовый и обаятельный.

Словно только что со страниц Оскара Уайльда.

– Ну как, Влад? Потолкуем по душам? Высокие договаривающиеся стороны придут к соглашению?

– По душам – это значит в присутствии конвоя? – кивнул я на дюжину сопровождающих. – Кто такие? Камердинеры? Гувернеры? Доброжелатели?

– Лучники, Влад. Просто лучники.

– А где их луки?

Он шагнул ближе, сразу оказавшись вплотную. Запах мускуса. Блеск глубоко посаженных глаз: две поздние вишни, темные-темные. Складка между бровями похожа на букву «W».

– А это у тебя, дорогой рыцарь, спросить надо: где их луки?

И я понял, о чем он.

Стыдно.

Ох, до чего же стыдно!..

Книжный Червь присел на травку, скрестив ноги немыслимым образом. Мигнул обезлученным лучникам: прочь шагом марш! После глянул на врачиху: занятая тихим разговором с внуком, старуха не интересовалась нашей беседой. О волхвах и речи не шло: слишком далеко прятались.

– Давай начистоту, рыцарь. У тебя процесс. Думаю, впервые. Иначе ты бы не допустил такого бесконтрольного развития. Ты заинтересован в скорейшей консервации процесса, но по каким-то причинам не делаешь этого обычным способом. Не подписываешь контракт, например. Не торопишься закончить текст. Или еще что… Но ты должен, обязан, не можешь не знать, если вышел в тираж: этот случай у тебя первый, но не последний. Я доходчиво излагаю?

– Не то слово. Прямо в душу льешь.

– Иронизируешь? Это правильно. Какой у тебя нынче круг? Третий? И на подходе четвертый?! А там начнется лавина: смешенье кругов, форсаж взаимовлияния… Влад, тебе кто-нибудь объяснял, что это значит?

– Не объясняли. Ждали, пока ты объявишься.

– Теперь дерзишь. Мне нравится. Чувствуется характер… Так нам будет легче договориться. Хорошо, я объясню.

Червь снова улыбнулся, на сей раз не смыкая губ.

У него были очень плохие зубы.

В уездном городке N было три достопримечательности: особняк князей Мозгляк-Петровичей, по четным дням арендуемый «Фронтом Национального Спасения», а по нечетным – ЦИК Житомирского раввинната, далее конная статуя на площади Свободомыслия, изображавшая вышедшего к Херсону матроса Железняка, и наконец известный литератор Х, мастер космической оперы, проживавший в доме номер шесть по тупику им. НТР. Гостям и туристам, сдуру оказавшимся в N, сперва показывали особняк, затем статую, литератора же не показывали вовсе, по причине занятости и редкой вменяемости последнего. Так, бросали вскользь, ведя добычу мимо книжных россыпей, безмерно уродившихся в этом году: «Наш земляк! Можем, знаете ли, собственных Платонов и быстрых разумом тевтонов…»

Так и жили.

Дети бегали в школу мимо особняка, стреляя по кариатидам горохом из трубочек, голуби обильно гадили на бронзовую бескозырку Железняка, N-цы мерили бытие аршином перекуров и перерывов, бабы мимоходом рожали, мужики скупо платили алименты, предпочитая пиво, а в далекой тайге тем временем гектарами вырубались деревья, дабы крупное столичное издательство могло удовлетворить потребности масс в трудах литератора Х.

Первым пострадавшим стал мэр.

Если не считать литератора, но тот, занят и невменяем, молчал.