Штрихи
Шрифт:
… Сколько можно уловить в пристальном взгляде со стороны? Помню, я замечал набежавшую тень на лицо, мимолетную мысль, наивную улыбку, видел чуть опущенные уголки губ – легкую досаду или обиду, приподнятые брови и морщинки на лбу – удивление, две ямки на щеках и лучистые глаза – радость. Все это я ясно представлял, глядя на нее, и задавал себе вопросы: кто она? почему здесь работает? как ее зовут? – но не выходил за пределы своего маленького мирка, не хотел рушить штампами слов сотканный в воображении образ. Для меня она была светла и чиста, – девушка, пришедшая из другой реальности. Так проходили дни, насыщенные видением этого эфирного, неосязаемого образа, от которого меня бросало в трепет. Однажды я дошел даже до того, что натаскал из соседнего двора несколько охапок листьев и раскидал их вокруг, потому что в тот день их было мало. Таким образом я хотел продлить удовольствие видеть ее.
Она приходила весь август, и я был счастлив. Она была моей, и я свыкся с этим, я уже не мог представить себя в этом дворе без нее. Я влюбился в девушку, для которой не существовал.
Она проработала месяц. С сентября она перестала приходить. Наверное, где-то училась и у нее начались занятия. Помню, я долго ждал, но она не пришла. Может, она заболела, подумал я. Не хотелось верить, но она не пришла и через три дня, и через пять. Не пришла и через неделю. А потом, через какое-то время, двор стала подметать толстая женщина пожилого возраста. Лишь тогда я все понял и уволился с работы – не мог смотреть на двор, лишенный ее присутствия. Это как пресный роман. Или дешевая картина. Или черт знает что.
Это было более тридцати лет назад. Город бурлил, восхищаясь и порицая перестройку, недавно вышел Закон «О кооперации», мои сверстники еще не знали, что такое рыночные отношения, инфляция, прожиточный минимум. Мы делали первые шаги в эпоху капитала. Я работал грузчиком. И я был счастлив. Хотя и недолгое время.
Забытые
Однажды он увидел ее в толпе, выделил среди множества силуэтов, выделил ее лицо, сделал лицом толпы. Это лицо из ничего стало чем-то, в потоке безликих лиц оно силилось приобрести четкость, и вначале было неустойчивым и колеблющимся, обтекаемым, но в то же время вбирающим его внимание – и поэтому все более олицетворяющим себя, проявляющимся в том, чем когда-то было; проявляющим себя во времени, давно прошедшем, проявляющим себя в забвении.
На ней было что-то одето, что-то иное, чем когда-то, а лицо обрамлял флер – иное выражение, не то, что раньше, слепок утраченного, и смесь озабоченности и какой-то потусторонности, ухода в себя, в свое незнакомое ему «я», и безразличное удивление в глазах, удивление, которое становилось личным по мере того, как оживало забвение, как оно возвращало к ней его, забытого…
… где в трепете сердец им что-то мнилось, но это никак нельзя было уловить, оно ускользало, искрилось вдалеке, но уже не грело, и, неуловимое, ускользающее, вызывало горечь и досаду, из которых возникала тревожная неуверенность, скованность по отношению к видимому… к случаю, эху былых отношений…
… и все так же, как когда-то, глаза их ласкали хрупкий сосуд былого, и переживаемого, переживаемого каждой клеточкой тела, каждой секундой времени… все более погружаясь в ауру сохраненных, нерастраченных чувств, бережно сбереженных забвением, и оттого более терпких, выдержанных, настоянных вереницей лет…
Конец ознакомительного фрагмента.