Штрафбат, Володарский Эдуард Яковлевич

Штрафбат

на обложку

Володарский Эдуард Яковлевич

Шрифт:

Но поспать все равно не удалось. В блиндаж ввалился рослый офицер в капитанских погонах. Это был Вячеслав Бредунов.

— Где комбат?! — зычно спросил он.

— Здесь я. — Твердохлебов сбросил шинель, поднялся. — Не дали поспать, черти…

— Разрешите доложить, товарищ комбат. Командир артдивизиона капитан Бредунов. Буду с вами отражать атаки немецких танков!

— Отражать… Ишь ты, какой бравый. — Твердохлебов недовольно посмотрел в нахальные глаза Бредунова.

— Мне нужно двадцать человек к батареям.

— Зачем?

— Снаряды подносить, артиллеристам помогать. Своих людей у меня не хватает. Комплект неполный, — объяснил Бредунов.

— Для этого ты спозаранку приперся? — удивился Твердохлебов.

— А если бой сейчас начнется?

— Не начнется. Немец не такой дурак, как мы, он поспать любит, — вздохнул Твердохлебов, зачерпнул кружкой из кадки воды, выпил. — Ладно, будут тебе люди.

— И надо бы обсудить совместные действия, — сказал Бредунов.

— Давай обсудим. — Твердохлебов оглядел спящих в блиндаже солдат, рявкнул: — А ну, все посторонние из блиндажа на свежий воздух — быстро!

Солдаты медленно просыпались, подбирали шинели и бушлаты, оружие, плелись к выходу, еще сонные, равнодушные ко всему происходящему. Последним вышел отец Михаил, зевая и пятерней расчесывая густую бороду.

Бредунов проводил его изумленным взглядом:

— Откуда у вас священник взялся? — спросил он с улыбкой.

— От сырости, — ответил Твердохлебов. — Ты не удивляйся, капитан, у нас тут, как в Ноевом ковчеге — каждой твари по паре.

Утром к батареям притопали двадцать штрафников во главе с Балясиным. Балясин козырнул молоденькому старлею:

— Прибыли вам в помощь. По приказанию командира батальона бывшего майора Твердохлебова Василь Степаныча.

— Располагайтесь, ребята, — радушно улыбнулся старлей, глядя на священника. — А это чудо откуда?

— Так и знал, что спросит, — прогудел отец Михаил. — Ты что, священника никогда не видел?

— Видел, конечно. На гражданке. В мирной, так сказать, жизни. Но вот на фронте…

— Значит, пришла пора и нам на фронте объявиться. Еще что спросишь?

— Ничего, — вновь обезоруживающе улыбнулся старлей. — Зовут меня Игорь. Надо по четыре человека на орудие. Чтобы бесперебойно снаряды подносить. Кто у вас старший?

— Я буду за старшего, — сказал Балясин.

— Вот и распредели.

Артиллеристы сидели в укрытии, уплетали тушенку с хлебом. Рядом со старшим сержантом лежала на телогрейке гитара. Приподняв маскировочный полог, заглянул Леха Стира, стрельнул глазками туда-сюда, спросил:

— Расчет третьего орудия первой батареи?

— И первого, и второго, и третьего тоже, — отозвался один из артиллеристов.

— Значит, мы к вам, кореша. Давай сюда, мужики. — Стира спустился в укрытие. — Ого, и гитара есть? Шикарно живете, мужики: тушенку лопаем, под гитару поем.

— И пляшем, — добавил другой артиллерист. — Закусить не желаешь? — И он протянул Лехе банку с тушенкой и алюминиевую ложку. — Не побрезгуешь?

— Да ни в жисть. — Леха схватил ложку, стал выскребать остатки тушенки. Следом за Лехой вошли Савелий Цукерман, Сергей Оглоблин, Родион Светличный. Последним в укрытие спустился отец Михаил, и у артиллеристов челюсти поотваливались.

— Только не задавать вопросов, откуда взялся священник, — предостерегающе поднял руку отец Михаил. — У меня рога скоро вырастут от этих вопросов.

Двое артиллеристов засмеялись. Потом один сказал:

— Молиться будем?

— Это кто как желает, — ответил отец Михаил. — Только молитва, идущая от души, доходит до Господа… — Он увидел гитару и потянулся к ней. — Ну-те-ка, ну-те-ка… — Отец Михаил взял гитару, провел пальцем по струнам и сразу стало понятно, что священник — опытный гитарист.

— Святой отец, вы и на гитаре бацать можете? — спросил Леха Стира.

— Могу, заблудшая твоя душа, могу…

— Нет, вы поняли, фраера, что значит наш, советский священник, а? — торжествовал Леха.

— Что желаете услышать? — спросил отец Михаил.

— «Мурку» давай! — потребовал Стира.

— «Мурку» тебе исполнять будут на малине, куда ты попадешь, если жив останешься, в чем я сильно сомневаюсь, дитя мое, — ответил отец Михаил и запел:

В час роковой, когда встретил тебя,

Трепетно сердце забилось во мне,

Страстно, безумно тебя полюбя,

Был я весь день, как во сне.

Сколько счастья, сколько муки,

Ты, любовь, несешь с собой.