Чтение онлайн

— А вдруг там жратва какая? Или шнапс? — поглядел на Баукина Светличный.

— Или девки голые, — откликнулся Баукин.

— Дай-ка… — Твердохлебов отобрал бинокль, заключил: — Короче, как стемнеет — готовьтесь. Поползем… за шнапсом и за девками… Баукин, оповести свою роту.

Стемнело довольно быстро, и пятьдесят баукинских штрафников, перевалившись через бруствер окопов, поползли к танкам, хорошо видным на фоне темно-синего неба.

Осветительные ракеты регулярно взлетали с немецкой стороны, шипя и разбрызгивая искры, заливая землю призрачным желтым светом. Через минуту ударили минометы. Мины свистели в темноте, оставляя светящиеся хвосты огня, от взрывов столбами дыбилась земля.

— Положим ребят ни за что ни про что… — бормотал Твердохлебов, глядя в бинокль на поле.

— Этих положим — других пошлем, — сказал Глымов, стоявший рядом. — Нам не привыкать.

Обгоревшие танки, казавшиеся днем мертвыми, вдруг ожили — оттуда ударили пулеметы. Сиреневые вспышки трассирующих пуль полосовали землю длинными плетями. И плети эти хлестали по ползущим штрафникам, и многие замирали в нелепых позах.

Вот пулеметной очередью прошило сразу двоих. Один повернул окровавленное лицо к другому, прохрипел:

— Че ж они, не сказали, что в танках пулеметы, суки?..

— Разведку боем устроили… их бы сюда, начальничков…

А мины рвались уже в окопах штрафников, и разговаривать приходилось криком, и то и дело пригибаясь.

— Стало быть, в танках этих фрицы? — кричал Глымов, — Че ж мы ничего не знали?

— Ну не знали! Теперь что, волосы на голове рвать?! — рявкнул на него Твердохлебов и добавил уже спокойнее: — Готовь свою роту! Прорвись к позициям гадов.

— Нехай Родянский своих ведет, — огрызнулся Глымов.

— А чем его люди хуже твоих?

— Ничем. Просто раньше под огнем полягут… — Глымов сплюнул.

— Значит, через пятнадцать минут твоя рота выйдет на исходные. В атаку по моему сигналу.

— Ладно, через пятнадцать минут пойдем подыхать по твоему приказу… — И Глымов пошел по ходу сообщения.

Пулеметы и минометы били, не умолкая. Свист мин, взрывы и захлебывающаяся пулеметная стрельба сливались в страшную какофонию.

Смертельно раненный комроты Федор Баукин упал в двух шагах от обгоревших танков. С усилием поднял голову — кровь заливала лицо, мешая разглядеть ближний танк, — сжал в обессилевшей руке гранату.

— Не… не доброшу… — хрипел он, пытаясь подползти ближе и теряя последние силы. — Неужто не доброшу… твою мать… гады… — И вдруг встал.

Он стоял согнувшись, а потом двинулся к танку, качаясь из стороны в сторону. При вспышке ракеты пулеметчик увидел его сразу. Он шел, шатаясь, как пьяный, а пули одна за другой впивались в него, вырывая из телогрейки куски ваты. И уже падая, он все же бросил гранату. Граната не долетела. Она взорвалась прямо перед корпусом железного чудовища.

— Не добросил… — прошептал Баукин и уронил голову.

Глымов отправил вторую роту.

— Ползком, подельнички, только ползком, — напутствовал он бойцов. — Там трупов уже много — укрываетесь за ними. Кто повернет назад — пристрелю, будь спок. Ну, с Богом, давай!

Штрафники неохотно перелезали через бруствер и пропадали в темноте.

Они ползли меж телами погибших товарищей, вжимались в землю, зажмуриваясь, когда свист мины раздавался совсем рядом, когда пули взметали пыль.

И вот мина накрыла одного, взрыв подкинул тело, словно ватную куклу. Второго пуля ударила в голову, и он замер, закрыв голову руками. Третий лежал, скорчившись и обняв живот, и повторял как заведенный:

— Мамочка… ой, мамочка… ой, мамочка…

Ракеты взлетали пачками, и временами над полем становилось светло как днем.

— Во светят, твари, во светят… — бормотал Леха Стира, втягивая голову в плечи.

Рядом рванула мина, и сейчас же раздался вскрик, потом тяжелый стон, переходящий почти в животный вой.

— Тихо ты! — рявкнул на раненого Стира, проползая мимо.

Глымов полз позади всех и так же, как все, втягивал голову в плечи, озирался по сторонам, замирал, когда рядом рвалась мина. И вдруг почти наткнулся на бойца, который ползком пятился назад.

— Не туда ползешь, парень, — сказал ему Глымов. — Вперед надо.

Боец повернул к нему лицо — губы его тряслись, глаза были бессмысленными. На вид ему было лет сорок.

— Н-не м-могу…

— Через не могу. Давай, давай вперед.

— Н-не м-могу… — повторил боец. — Лучше уб-бей з-здесь…

— Я сказал, вперед давай! — уже зло повторил Глымов. — Назад нельзя — там заградотряд тебя шлепнет.

— Н-нет… пошли они на хер! Они нас на верную смертушку послали… к-как с-скотов! — Боец вдруг вскочил, не страшась разрывов мин и пуль, свистевших вокруг, и побежал назад, к своим окопам.

Не целясь, Глымов дважды выстрелил ему в спину. Боец плашмя рухнул на землю.

Приподнявшись на колено, Глымов оглянулся по сторонам, столкнулся взглядом с таким же замешкавшимся от страха бойцом.

— Давай, давай, сучий потрох, не трусь, только вперед — не то и ты пулю получишь!

Вдруг впереди яркое пламя взвилось над сгоревшим танком.

— Есть один, в креста, в гробину мать… — Глымов стукнул себя кулаком по колену.

И буквально через секунду вспыхнул второй танк и грохнул второй взыв. Пулеметы в танках замолкли.

Штрафники некоторое время лежали, словно не верили тишине, потом один за другим стан и подниматься и побежали вперед.

Твердохлебов, смотревший в бинокль, с улыбкой оглянулся на Родянского: