Шрамы
Шрифт:
— Мы уходим, — объявил Русс, взглянув на Гунна. — Очистите нижние уровни от оставшейся грязи, затем доложите мне на мостике.
Бьорн понял, что никакой необходимости в нем не было. Все, что произошло, было бессмысленно. Он подумал о «Хельриддере», и как, Хель подери, они вернутся на него, даже если корабль все еще цел.
— Но ты, — произнес Русс, снова повернувшись к нему с внушающим ужас взглядом на перепачканном кровью лице. — Ты можешь пойти со мной.
Небо было слишком темным, словно какая-то гигантская рука потушила звезды. Тусклый свет единственной луны отражался от кристаллической, твердой как камень и черной, как оникс земли. По ней носило пыль, на миг она застывала, а затем снова приходила в движение.
Хан с кем-то сражался, противника было трудно разглядеть из-за кружащегося плаща примарха. Он двигался очень быстро, быстрее, чем когда-либо на памяти Есугэя. Дао устремилось вперед, отражая тот слабый свет, что освещал странную черную землю.
Есугэй затаил дыхание. Смотреть за боем Хана было подобно наблюдению за чистой энергией, за разрядами небесной молнии, которая была его эмблемой. Облака разошлись, обнажив за собой пустой космос. Поднятая сапогами Хана пыль зависала в воздухе, прежде чем унестись в никуда.
«Это земля мертвых, — подумал Есугэй. — Он умер? В таком случае я бы точно знал».
Джагатай был единственным пятном света в бесконечной тьме. Непокорный. Прекрасный.
«Ты говорил, что у тебя нет дара. Я не верил тогда и не верю сейчас. Смертный не может так сражаться».
Хан продолжал атаковать, держа клинок обеими руками, из-за скорости и точности его движения расплывались. За выпадами дао невозможно было уследить — было видно лишь мерцающее острие.
«Почему ты здесь? Почему в этом месте?»
Огромное существо, с которым сражался примарх, было окутано нуль-свечением, которое словно поглощало жизненную силу. Оно казалось вечным, безграничным и бессмертным.
«Смерть. Умирают ли примархи? Что их убивает?»
Хан продолжал биться. Он был один. Вокруг него раскинулся пустой мир с пустыми горизонтами и пустыми небесами. Даже ветер был безжизненным, напоминая последние вздохи миллионов уничтоженных душ.
Когда Хан пал, Есугэй проснулся.
Провидец бури резко очнулся. Единственное одеяло на кровати было пропитано потом. Какой-то миг он оставался в своем сне, потрясенный видением рухнувшего на колени примарха, затерявшегося посреди черной земли. Побежденного.
Есугэй прерывисто дышал, чувствуя, как колотятся оба его сердца. Он раскрыл ладонь и увидел, что она покрыта блестящим потом, который быстро испарился в холодном помещении.
— Свет, — прохрипел он, и в комнате стало светлее. В дальнем конце комнаты находился умывальник с раковиной и стальной чашкой на нем. Воин с трудом поднялся и устало подошел к нему, открыл кран и вымыл лицо. Затем выпил воды, дважды осушив чашку. У жидкости был обычный во время пустотных путешествий вкус — слабый, соленый, стерильный.
Есугэй взглянул на себя в зеркало, которое висело над умывальником. Увидел свое лицо, исчерченное многолетними морщинами, татуировками и метками кланов, а в местах соединения бритой головы с кристаллическим капюшоном отсутствовала кожа.
Он подумал, что выглядит бледным. Яркий свет отбеливал его кожу, отбрасывая глубокие тени под глазами.
«Я похож на чудовище».
Задьин арга вытер лицо и выпрямился. В комнате был слышен тихий гул варп-двигателей. «Серповидная луна» находилась глубоко в эфире, и переход был не из легких. С момента прорыва пелены цифры хронометров неистово сменяли друг друга, предупреждая их о том, что прыжок будет тяжелым.
Есугэй прислонился к стене, чувствуя вспотевшей кожей вибрацию металла. Весь корабль стонал и скрипел, словно истязаемый физическими ветрами, хотя задьин арга знал, что они находятся очень далеко от материального мира.
Он вспомнил разговор с Ариманом об этом на Никее. Даже то адское место вулканов и дрожащего маревом воздуха было восприимчивым для грубой силы варпа.
— Ты говоришь, что нет ничего плохого в… как ты его называешь? Великий Океан? — спросил он, подбирая слова на своем ломаном готике.
Ариман мягко улыбнулся. Сила главного библиария была заметна в каждом его жесте. Как и многие протеже Магнуса, он был наполнен, пропитан и сочился ею. Тысяча Сынов пытались быть скромными, но глубоко внутри отлично понимали, что они одарены более остальных. Это придавало им трудно уловимую ауру сдерживаемого превосходства, из-за которой их в первую очередь и ненавидели другие.
— В нем есть много плохого, — ответил Ариман, — так же как и в мире чувств. Но чтобы полностью? Нет, я так не думаю.
— Ты когда-нибудь путешествовал с навигатором? — спросил его Есугэй. — Видел то же, что и они?
— Конечно же.
— И ты не видишь лица?
— Лица?
Есугэй постарался подобрать слова.
— Кричащие. Цепляющиеся за корабль.
Тогда Ариман рассмеялся, не насмешливо, а просто радостно. Это был короткий и теплый смех мудрого человека, который привык получать удовольствие от мира вокруг и ничего не бояться.
— Возможно, ты спал. Путешествие в пустоте помогает видеть сны.