Чтение онлайн

Проходя через площадь, где красовалось на постаменте каменное привидение Лаш, Эгерт старательно обошёл группку молчаливых людей в таких же, как у привидения, плащах. В какую-то секунду ему померещились пристальные взгляды из-под нависающих капюшонов — но в то же мгновение серые фигуры повернулись и двинулись прочь.

Над входом в парфюмерную лавку красовалась огромная тряпичная роза — эмблема цеха; головка благородного цветка, напоминавшая скорее кочан капусты, безжизненно свешивалась с медного шипастого стебля. В широких окнах, подобно солдатам в строю, шеренгами замерли баночки и флакончики; у Эгерта закружилась голова от густого сладкого запаха, доносящегося из распахнутой двери; он поспешно миновал лавку — и замер. Странное, незнакомое чувство властно велело ему остановиться.

В лавке, в благоухающих недрах её со звоном упал тяжёлый, вдребезги разбившийся предмет, сразу после этого тонко вскрикнул детский голос и раскатилось ругательство; потом, отирая забрызганный чем-то рукав, из двери прошествовал долговязый господин с брезгливым выражением лица — видно, покупатель. Ещё потом хозяин лавки — Эгерт узнал его по всё той же обязательной розе, вытатуированной на внешней стороне ладони — за ухо выдернул на порог мальчишку лет двенадцати, ученика.

Такие сценки не были диковинкой в торговых, а особенно мастеровых кварталах — по десять раз на дню здесь кого-нибудь пороли, и прохожие не обращали особого внимания на крики наказуемых, предоставляя воспитательному процессу идти своим чередом. Мальчишка-ученик провинился, видимо, серьёзно, хозяин был рассержен не на шутку; остановившийся в пяти шагах Эгерт видел, как нервно сжимается рука с ремнём, и вытатуированная роза от этого чуть заметно шевелит красными лепестками.

Мальчишка был надёжно зажат между мощными коленями хозяина, Солль видел маленькое багровое ухо под клоком соломенных волос, круглый испуганный глаз да с другой стороны — розовое пространство между спущенными штанами и задранной рубашонкой. Мальчишка покорно ждал наказания; Эгерту вдруг стало плохо, тоскливо, тошно.

Хозяин ударил, и Солля накрыло волной боли.

Он стоял в пяти шагах — и непостижимым образом боль чужого мальчишки обрушилась на него с такой силой, будто сам он был без кожи, ободранный, как туша под ножом мясника. К ощущению боли примешивалось другое чувство, ничуть не лучше — Солль понял вдруг, что хозяину нравится лупить, что он даёт выход накопившемуся раздражению, что ему всё равно сейчас, кого бить — лишь бы сильнее, лишь бы с оттяжкой, лишь бы потешить изголодавшуюся душу. Эгерт не успел осознать, каким образом в нём открылось мучительное шестое чувство, и не успел удивиться: его стошнило прямо на мостовую. Кто-то рядом ругнулся; удары продолжали сыпаться, и Солль понял, что сейчас упадёт в обморок.

Он бежал, не разбирая дороги. Потом шёл; потом брёл, едва переставляя ноги. В каждом окошке, в каждой подворотне, в каждой улочке стояла боль — стояла высоко, как вода в переполненном колодце.

Это были только отголоски — сильные, слабые, острые и притуплённые; кто-то плакал, кто-то получал удары, кто-то наносил их, а кто-то маялся оттого, что хотел бить — но не знал, кого… Из одного окна на Эгерта будто дохнуло смрадом — человек, скрывавшийся в темноте комнаты, желал насиловать и желал так алчно, что Солль, как ни было трудно волочить ноги, побежал прочь. В другом окне жило отчаяние — беспросветное, ведущее в петлю; Эгерт застонал и прибавил шагу. В трактире дрались — у Солля мороз продрал по коже от чужого азарта, тёмного, слепого азарта тяжёлых кулаков.

Город нависал над Соллем, как зловонный ломоть ноздреватого сыра, испещрённого дырами окон и подворотен; ото всех сторон волнами исходило насилие — Эгерт ощущал его кожей, иногда ему казалось, что он видит его клочковатые сгустки, дрожащие, будто студень. Насилие переплеталось с болью, боль требовала насилия; временами отравленное Эгертово сознание мутилось и отказывалось служить.

К университету Солля вывела интуиция либо чудо. У входа его окликнул и, не получив ответа, нагнал удивлённый Лис:

— Эй, Солль!.. Да тебе, похоже, морду разбили?

Шкодливые глаза цвета мёда сочувственно заморгали — Лису, наверное, не раз и не два случалось получать схожие травмы. Глядя в его круглое мальчишечье лицо, Солль понял вдруг, что Лис действительно сопереживает и в сочувствии этом нет ни капли притворства.

— Ничего, братец… — Гаэтан усмехнулся шире. — Морда — она ведь не тарелка, однажды разобьют — впредь только жёстче будет…

Здание университета казалось островком незыблемого спокойствия среди моря зла; обессиленный Солль прислонился к стене и бледно улыбнулся.

По всему столу декана Луаяна раскатились фарфоровые шарики, соскользнувшие с нитки разорванных бус. Большая часть их затерялась в бумагах, а несколько цветных горошин, сорвавшись в края стола, застряли теперь в щелях каменного пола. Медленно, бездумно, с методичностью, достойной лучшего применения, декан собирал их один за другим, помещал на ладонь, и спустя секунду с руки его неуклюже взлетел майский жук.

Тяжёлые жуки вились под потолком, вылетали в приоткрытое окно и снова возвращались; Тория давно уже молчала, забившись в угол, и растрёпанные волосы закрывали ей лицо.

— Раскаяние благотворно, — со вздохом заметил декан, выпуская под потолок очередное насекомое, — лишь до определённой степени. У самого глубокого озера обязательно бывает дно… Иначе где бы спаривались раки?

Тория молчала.

— Когда тебе было десять лет, — декан почесал кончик носа, — ты затеяла драку с деревенскими мальчишками… Мать одного из них потом приходила ко мне жаловаться — ты выбила ему два зуба… Или три, ты не помнишь?

Тория так и не подняла головы.

— А потом, — декан назидательно воздел палец, — он бегал к нам каждый день, звал тебя то на рыбалку, то в лес, то ещё куда-то… Помнишь?

Дочь прошептала сквозь завесу волос:

— Очень легко… тебе говорить… А Динар…

И она замолчала, чтобы снова не заплакать. Старая книга и забытый рисунок разбудили давнее, притупившееся горе, и теперь Тория заново переживала свою потерю.

Грузный жук врезался в полку, рухнул на пол, полежал без сознания и снова взлетел с деловитым гудением.

— Ты ведь знаешь, как я относился к Динару, — тихо сказал декан. — Я привык считать его своим сыном… Да так ведь оно и было. Поверь, я и сейчас горько жалею о вашей с ним неслучившейся жизни, о ненаписанных книгах и нерождённых детях… Он был славным мальчиком, добрым и талантливым, и гибель его нелепа, несправедлива… Но теперь представь себе, ведь Солль… Знаю, тебе неприятно даже имя, но подумай, Солль мог спрятать эту книгу, выбросить, отдать кухарке на растопку, продать, наконец… Но он решил вернуть её… мне, а через меня — тебе. Понимаешь, какого мужества требовало это его решение?

— Мужества? — голос Тории дрогнул не от слёз уже, а от презрения. — Мужество — и теперешний Солль? Это нелепо, как…

— Как танец медузы на барабане, — невозмутимо продолжил декан.

Тория замолчала, озадаченная.

Декан задумчиво следил глазами за хороводом насекомых под потолком, неразборчиво бормоча под нос слова старой детской песенки:

— «Медуза спляшет нам на барабане… А крот добудет устриц на обед…» — рука его резко опустилась на столешницу, будто желая прихлопнуть муху. — Да, и здесь ты права… Но, раз мы вспомнили сегодня Динара… Я, честно говоря, не думаю, что в подобной ситуации он стал бы так упиваться своей ненавистью… Не могу себе представить. А ты?