Шпионы «Маджонга»

Китай — земля говорящих на одном языке, но звучит этот язык в разных диалектах. К нормативному произношению официально принята разновидность китайского разговорного, которая известна под названием «мандаринский язык». Существует алфавитная запись его произношения, называемая «пиньинь цзыму», Известное европейцам слово «Пекин» в записи «пиньинь» звучит как «Бэйцзин». Однако у меня дрогнула рука, когда понадобилось передать хорошо знакомое нам слово «Гонконг» мандаринским «Сянган», и в данном случае я оставил привычное нашему уху название.

Китайская фамилия предшествует имени. Само имя бывает двух- и односложным. Южные диалекты звучат совершенно по-иному, и всем известный деятель Китая Сунь Ятсен — это не что иное, как мандаринское «Сун Чжуншань», а «Чу Ченьвэй» — нормативное «Цю Цянь-вэй», где «Цю» — фамилия, а «Цяньвэй», соответственно, имя. Подобные примеры можно приводить до бесконечности, но я ограничусь сказанным и напомню, что в ономастике взял за ориентир звучание имен и названий в мандаринском.

В Китайской Народной Республике наименьшей денежной единицей является фэнь. Десять фэней составляют один цзяо (разговорное — мао), а десять цзяо равны одному юаню.

Выражаю глубокую благодарность Энтони Макграфу, управляющему «Братья Бэринг и К°», за подробный рассказ о функционировании и механизме финансирования опреснительных заводов и за время, потраченное им на разъяснения порядка финансовых сделок, о которых идет речь в книге. Однако я должен подчеркнуть, что несообразности и ошибки, все же оставшиеся в книге, полностью лежат на моей совести.

С удовольствием и признательностью отмечаю бесчисленные любезности и знаки гостеприимства, оказанные мне в Сингапуре мистером Ху Текку, его супругой, детьми, родственниками и друзьями, а также многими другими, кто сделал мое пребывание в Сингапуре таким приятным и запоминающимся. Если я злоупотреблял их гостеприимством, то, как говорят китайцы, «дуй бу ци», что значит «прошу прощения».

Я также выражаю свою признательность главному судье Гонконга сэру Деннису Робертсу; поверенному в делах и судье мистеру Кеннету Моку; заместителю комиссара Чань Вашеку за их бесценные советы и комментарии на ранней стадии написания книги. В тех немногих местах, где я позволил писательской фантазии взять верх над стремлением придерживаться реалий, я отдаю себя на милостивый суд читателей и не дерзаю просить о снисхождении.

И теперь, когда уже все сказано и сделано, а все долги признаны, — если еще не отданы, — мне остается упомянуть имена двух людей, которые имеют право разделить со мной ответственность за все хорошее, что есть в этой книге. С щедростью, присущей им по натуре, эти двое уделили мне свое время, продемонстрировав непревзойденное знание в тех областях, которые я пытался описать, и именно они в конечном счете позволили мне завершить работу над романом. А посему эта книга принадлежит им: они видели, как она создавалась, они помогали мне в работе над ней. Это их книга, и именно им я посвящаю ее — с почтительной любовью, уважением и деликатным напоминанием о том, что мы живем в мире, прекрасном во всех отношениях, и зло этого мира — лишь порождение рук и помыслов человеческих.

Итак,

Ли Юктонгу

Ку Хоктиню

Моим

Старшему брату и Младшему [1]

Не успели колеса черного «ЗИЛа» затормозить в подъездной аллее, как из темноты материализовались фигуры десятка охранников, вооруженных «АК-47», и образовали живой коридор от дверцы автомобиля до парадного крыльца.

Роберт Чжао ступил из машины на землю, но, завидев людей с автоматами на изготовку, замер в нерешительности. Постояв секунду, он неуверенной походкой направился ко входу в здание, стараясь не глядеть по сторонам и торопясь укрыться в помещении от ледяной январской стужи.

Сопровождавший гостя генерал-майор Крабиков, привычный к холоду и неприхотливый, как все русские, последовал за Чжао неспешной походкой, держась на некотором расстоянии. В спину гостя прозвучала любезность:

— Сожалею, погодка не для вас. Полагаю, вам как гонконгцу морозец дает о себе знать.

Чжао не спешил с ответом. Войдя в помещение, он остановился посреди огромной прихожей, грея руки в карманах и ссутулившись от пробравшего его холода. Пальто гостя припорошило снегом, а ноги успели промокнуть, и Чжао имел жалкий вид. В помещении дачи было не слишком тепло, и ему, привыкшему к тропическому климату, показалось, что кровь его стынет и замерзает, как вода. Чжао поежился и еще глубже упрятал руки в карманы пальто.

— Немного продрог, — пробормотал он наконец.

— Пошли, — сказал Крабиков, хлопнув гостя по спине. — Поднимемся наверх, и я угощу вас русской водкой. Вы мгновенно согреетесь.

Чжао содрогнулся от фамильярного жеста. Крабиков властно держал руку на его плече, и Чжао уже повернулся было к лестнице, как вдруг заметил в дальнем конце прихожей огромный, во всю стену, портрет и надпись под ним — на случай, если потребуется пояснение: «Иосиф Виссарионович Сталин».

От внимания Крабикова не ускользнул взгляд гостя. Он подтолкнул замешкавшегося Чжао к лестнице и на этот раз произнес куда менее любезно:

— Пошли, пошли. Там куда теплее…

Оба поднялись наверх и последовали по коридору до последней двери по левой стороне. Их сопровождал запах сырости. Помещение показалось Чжао нежилым, заброшенным. Окна, выходившие из коридора наружу, были занавешены тяжелыми красными портьерами с золотой бахромой. На потертом бархате проступили пятна плесени. Абажуры над лампами, освещавшими их путь, тоже были из красного бархата, отделанные золотым шнуром и кистями. Атмосфера казалась угнетающей.