Чтение онлайн

— Вначале вместе, потом отдельно.

— Ну и как это?

— Ну, кайфно, они срутся постоянно.

— Там никто под дверью не стоял? У моей подруги муж Сережа, они живут с родителями, и, когда они трахаются, любимое мамино занятие — это встать под дверью и тонким голосом позвать «Се-ре-жа!»

Только Волкова, значит, возбудится, штаны с Сережи сдерет и свои трусы подальше забросит — тут как тут мамин голос «Сиро-жаааа!» На одной ноте. С промежутком в три секунды. «Сирожа!» — вдох и снова — «Сирожа!».

— Нет-нет. У меня совершенно вменяемые родители. И они такие интеллигенты, в плохом смысле слова, и очень толерантно относились к нашим отношениям, не вмешивались.

— Ну, кухня-то одна, кто готовил?

— Это было так давно, в такой прошлой жизни, что, кто готовил, не помню уж.

— Обычно же бесит, когда две хозяйки на кухне.

— Это бесит хозяек. У меня в двадцать лет были такие крепкие нервы, что меня ничем было не пробить.

— А у жены?

— У жены нет. Женщина без истерики — это же вообще не женщина, таких не бывает. Если она не выплескивает эту энергию, то тогда она копится, и рано или поздно это кончается каким-то… Ей же хуже в конечном итоге.

Интересно, я истеричка По логике Шнурова, да. Я ведь женщина, у меня между ног ничего не болтается. Значит, должна истериканить. Но на практике не получается как-то. Получается наоборот если мне что-то не нравится, я либо молчу, либо через каждое слово говорю «блять». «Сураев, блять, прибери, блять, у крыс, блять, они, блять, воняют, суки драные». — Это если мне кажется, что Сураев слишком медленно тащится за пылесосом или вовсе убирать у крыс отказывается. «Ты чё, псих», — нежно говорит Сураев.

— Не бесят истерики?

— Приходится мириться, что делать.

— Мужики все-таки лучше, чем бабы, — язвительно говорю я.

— Я бы не сказал. Это просто разные животные.

Шнуров отвечает дурашливо. Прикалывается. А сам периодически смотрит мимо меня и делает знаки бровями, глазами, губами — всем лицом. Ему хочется поскорее отвязаться от меня и пойти к своей белой девушке. Вот тебе и животные.

— Теперь про любовь: изменяешь ли ты женщинам?

— Изменял.

— Почему?

— Ну, не знаю, раньше как-то…

— Какой-то был момент, после которого ты перестал изменять? Большая любовь?

— Ну, может, большая любовь, я не знаю, я живу, как живу.

— По-животному.

— Да нет, не по-животному. Я рефлексирую и, собственно говоря, у меня есть свобода выбора, в отличие от животного.

— То есть все-таки получается, что раньше ты никого не любил, а теперь у тебя большая любовь?

— Наверное, да. Ну и потом я уже старый, опытный.

— Сколько тебе?

— Тридцать один.

— Не такой уж и старпёр.

— Понимаешь, у меня один год за пять. — Как в Афгане, — блатует Шнуров.

— Творческие люди черпают что-то в любовных связях. Новая женщина, новый мужик — образ. У тебя нет такого?

Я все рассказы пишу в состоянии влюблённости в Ляпу, в Валерочку. Не было бы влюблённости, не щекотало бы в животе — и не было бы рассказов. Душа без любви вялая. На ней ничего не растёт.

— Нет. Мне хватает своего внутреннего мирка, в котором можно покопошиться еще прилично.

— Ты когда стал музыкантом?

— Я, музыкантом? Как родился.

— Ну, когда ты стал песни писать, выступать?

— Первую песню написал года в двадцать четыре, а так я обычно музыку писал.

— А до того как стал выступать, что делал?

— Работал. Я очень много где работал. Сторожем в детском саду.

— Истопником был, батареи воровал? Это же модно было?

— Нет, не тянуло совершенно. Работал кузнецом. Был у меня такой период.

— Почему-то есть такая легенда, что среди всяких там художников, скульпторов кузнецы — самые пьющие.

Еще, потом вспомнила, Кузнецов — самая распространенная в мире фамилия. Кузнецовы, Ковалевы, Смиты, Шмидты.

— Не знаю. Кузнецов же много. Наша бригада как-то не особенно. Может быть, когда мы что-то сдавали, то как-то собирались, отмечали. Но чтобы каждый день — тяжело же физически дико. У наковальни жара такая, что у тебя сердце вылетит, если ты с бодуна. Как в бане, да. Еще копии красил малых голландцев, довольно долгий период. Потом работал реставратором. Потом был дизайнером в рекламном агентстве, а потом работал промоушн-директором на радиостанции «Модерн».

— Ага, в то время, когда там Нагиев был?

— Я был там начальником.

— А песни про алкоголиков всяких из того периода или ты их сейчас сочиняешь?

— Сейчас песни стали немножко другие. Из того периода, из этого — не помню уже. На самом деле песни про алкоголиков довольно непростые, если так вдуматься, — нагоняет пафосу Шнур.

— Нет, ну, главный герой такой простой мужик…

— Главный герой он, скорее, далеко не простой мужик. Он просто потерянно-ищущий и находящийся в какой-то пограничной ситуации, его мир его не воспринимает.

— А про завод что тебе навеяло?

Это Шнуровский альбом «Баба-робот». Построен по принципу кино. Как саундтрек к фильму, которого нет. Особенно мне нравится песня про завод. «Если случайно получите зарплату — станете сразу же вы сказочно богаты! Сможете даже купить по пивку! Сейчас покажу дорогу к ларьку!»

— Да ничего не навеяло. У меня был сценарный план, который я придумал, как у меня развиваются события, и песни я писал, заказывая их сам себе. То бишь я был заказчиком и одновременно исполнителем. Так вот и получилось.