Шмагия
Шрифт:
— Огород, значит, горожу. Чтоб сволочь всякая не лазила. Заброды которые, значит. Этот, приживал твой, Янош, или как его матушку?
Однажды, беседуя с физиогномом двора Его Величества, мессиром Цезарем Ламброзье, колдун выяснил, что в словах правды нет. Львиную долю правды человек узнает не из речей, а из выражения лица, мимики и интонаций собеседника. Тоже своего рода магия. Вот и сейчас: если слушать околесицу, какую нес капрал, так ни ежа лысого не понять. А на рожу Фюрке глянешь — и сразу уверяешься: добра не жди.
Мудрая наука — физиогномика.
Распробовав тайный намек, скрытый в речах капрала, Леонард Швеллер пребывал в явственных сомнениях. Встать бить грубияну его выразительную физиогномию или слушать дальше? Или сначала выслушать, а уже потом набить?!
Последняя идея победила вчистую.
— Гляди у меня, Фюрке! Возведешь напраслину, жгутом скручу…
— Я?! Напраслину?! — задохнулся от возмущения капрал. Для восстановления душевного равновесия он опрокинул в глотку всю кружку залпом. — Мы к нему с этой… с доброй желательностью, вот! А он… ворюга! Поймаю гада, с хреном съем…
Если сложить вместе колченогий рассказ Фюрке и начертанную на его роже мудрость Цезаря Ламброзье, выходило следующее.
Зачем постным днем он забрел в мясную лавку Клауса, ланд-капрал не имел ни малейшего понятия. Праздник, от службы выходной — ну и пошел бродить по городу. Хлопнул кружечку пивка, поболтал со знакомым молочником. На площади 3-го Эдиктария поглазел на выходки двух паяцев. Хохотнул баском: ишь, забавники! А на углу площади, как свернешь к тупичку Двух Квадратов, — она и есть, Клаусова лавка.
Фюрке не был ревностным почитателем гения, вроде убежденных сусунитов, облюбовавших квартал на восточной окраине. Однако марать душу скоромным до полуночи не собирался. Гении, они ревнивые. Возьмет Добряк Сусун и откажется есть беды-горести некоего капрала Фюрке! Сам, дескать, кушай полной мерой…
В лавку капрала заманили смутные предчувствия. И, скажем прямо, нюх не подвел ландверьера. Клаус уже закрывался, а у прилавка ошивался старый знакомец — дядька Мятлик с подозрительным мешком на плече. Мешок слабо дергался.
— Чего у тебя там? — с профессиональной дотошностью поинтересовался Фюрке.
— Рыбачить собрались, — уклончиво сообщил Мятлик, не спеша раскрывать тайну припадочного мешка. — На вечернюю зорьку. Уху сварим, бражки хлебнем. Сусуна помя… то бишь почествуем. Загодя, перед разговением. Третьим будешь?
Капрал задумался, изучая явившуюся его воображению, надо сказать скудному и медлительному, картину. Однако, проявив стойкость, не позволил увести разговор в сторону:
— В мешке, говорю, что?
— Петух! — Мятлик гордо подбоченился, едва не выронив мешок. — В уху завсегда кочет требуется. Для навару.
— Так постный день сегодня! Грех мясо жрать!
Вынырнув из дверей подсобки, мясник Клаус возмутился от лица всего своего цеха:
— Это петух — мясо?! Ну ты и брякнешь, капрал, хоть гениев выноси… Уха, она скоромная? Ты не виляй, ты прямо говори: уху есть дозволено?!
— Ну… дык, это пожалуй, — малость растерялся Фюрке.
— Вот! А какая уха без петуха?
Возразить было нечего.
— И вообще, глупости ваш пост, — ворчал Клаус, укладывая в широченную суму рыболовные снасти. Бритая голова мясника покрылась каплями гневного пота. — Добряка Сусуна уважить — понимаю. Дело хорошее. А мяса почему есть нельзя? Вот ты мне ответь, Фюрке: почему?
Капрал почесал в затылке, но ответа не нашел. И в самом деле: почему?
— А я тебе отвечу! Этот пост молочники с булочниками придумали. И зеленщики, искусай их травяной клоп. Ага, еще сыровары. С рыбниками вместе. Чтобы, значит, их товар больше покупали, пока мы, мясники, убытки терпим. Вот и весь сказ! А Добряку Сусуну, храни его Ползучая Благодать, без разницы, чего вы там жрете, дурачье…
— Ты это! Ты говори, да не разговаривай! Без разницы ему, еретику! Сусуниты, те вообще…
— Именно что «вообще»! Мяса не едят, вот башкой и двинулись. Мясо, оно для мозгов самое располезное. Больше их слушай, сусунков твоих…
Препираться капралу решительно не хотелось. В спорах, особенно религиозных, он был не мастак. Зато отведать ушицы, да и бражки хлебнуть в компании старых дружков… Вскоре бравая троица, запасшись снастями и двумя кувшинами пшенной бузы, оказалась на берегу Ляпуни. Пока Фюрке с Мятликом ставили верши и закидывали тенета, Клаус успел развести костер, подвесив над огнем казан с водой. Рядом стояла крутобокая миса, куда приятели, выбравшись на берег, принялись крошить лук, морковь, корни петрушки и спадиуса. Покончив с крошевом, открыли первый кувшин.
— Ну, храни нас Сусун от всякого лиха!
Извлеченный из мешка угольно-черный петух — здоровенный, с багровым, налитым кровью гребнем — расхаживал под ивой, к которой был привязан. Вырваться и удрать петух даже не пытался, видимо, смирившись с грустной участью. Лишь время от времени сочувственно косил на людей круглым глазом.
— Ну что, кочет? Пора тебя резать…
Мясник Клаус огляделся в поисках любимого ножа.
Вот тут— то и объявился на круче бродяга Янош. Зла на парня дядька Мятлик с Клаусом не держали. Даже чувствовали себя виноватыми: чуть не зашибли сгоряча! Посему замахали приветливо руками:
— Эй, заброда! Давай к нам!
— Ушицей угостим!
— Не боись, бить не будем!
— А я и не боюсь, — парень нога за ногу принялся спускаться к реке. Однако, поравнявшись с ивой, он выхватил из-за голенища короткий ножик, чикнул лезвием по веревке и, с лисьей быстротой ухватив петуха, кинулся наутек.
«Наутек» у Яноша вышло едва ли не вразвалочку, с нагловатой ленцой.
Рыболовы разом забыли про гостеприимство и обещание «не бить». Вся троица бросилась в погоню за воришкой, оставив без присмотра и кувшины с бузой, и закипающий казан. Их брань распугала не только ворон на милю вокруг, но и всю рыбу в реке, до распоследнего ершика. Праведный гнев стучал в сердца. Догнать паршивца! Отмутузить! Насовать под микитки! В душу плюнул, гаденыш, — к нему как к человеку, а он…