Шмагия
Шрифт:
Ругался униформист по-тугрийски: эти кочевники испокон слыли виртуозами брани. Гоня китовраса круг за кругом, он не переставал охаживать Гриню кулаком по затылку. А едва проклятый пьяница изгибался, пытаясь отбиваться от всадника руками, дядька умело тыкал растопыренными пальцами в плечевой сустав. Мускулюс впервые видел такой удар. Судя по Грине, шутка получалась болезненной — могучие лапы китовраса повисали плетьми, не дотянувшись до униформиста. Петь «скакун» бросил, вопя благим матом. Идиот-свирельщик зачем-то — наверное, ошалев с перепугу — взбил пеной «Танец гадких утят», квартет подхватил сбивчивый ритм, и в бурном море публики, маслом на волны, пролился смех. Поначалу слабый, робкий, потерянный в нервном гаме, смех рос, ширился, креп исполином, подчиняя и успокаивая.
— Биераз! Ынгыргын ю! Й-ю!
Наконец китоврас сдался: упав на колени, он втянул многострадальный затылок в еще более пострадавшие плечи и разрыдался.
Первой, кто кинулся утешать Гриню, была лилипутка Зизи.
— Маленький! Ну маленький! Хватит, все хорошо… — И к униформисту: — Зверь! Вы убили его! Вы убили его вашим ужасным кулаком! Вас казнить мало!
Униформист, мрачный как ночь, слушал лилипутку и держался за сердце. Возраст…
— Лучший наездник эскадрона, — хрипнул ланд-майор Намюр, стоя рядом с Мускулюсом. Ландверьер тоже держался за сердце; вид у «старины Эрнеста» был не ахти. — Рустам Клещ, хорунжий в отставке. Тугриец по отцу. Мы служили с ним в Вернскую кампанию. Вот где довелось свидеться…
Игла вонзилась в висок малефика. Мягкая, нежная игла, словно кто-то вводил в мозг еловую хвоинку. Вздрогнув, он обернулся, зашарил взглядом по верхам галерки, не сразу сообразив открыть «вороний баньши». Третий глаз впился ножом в алые сполохи возбуждения, горящие над зрителями, в багрец страха, тепло-синюю волну хохота, облегчения… Прошел насквозь. Иголка ели щекоталась в сознании, ведя и направляя. Примерно в том месте, где должен был сидеть Янош, аура шапито проваливалась в лесную чащу. Андреа никогда не видел Ежовой Варежки, но сразу поверил: это она, та самая поляна. Возле кустов ежевельника, пристально глядя на арену, стояла девочка в желтом платьице. Личико куклы; старый лак треснул морщинками. Дитя до крови кусало губы, лоб ребенка шел взрослыми, злыми складками. Гибкие пальчики от возбуждения трепали кустарник, будто шерсть пса, и шипы с хрустом обламывались, цепляясь за нежную кожу.
А на манеже утешала китовраса Гриню лилипутка Зизи.
Малефик знал, что, кроме него, больше никто не видит Лесное Дитя. Морок плохо дается в руки, если не предназначался для обычного зрения. Поэтому вряд ли случайный зритель изумился бы внешнему сходству этих двоих: девочки из Филькиного бора и гуттаперчевой лилипутки из «Цирка Уродов».
За этой правдой Андреа Мускулюс шел на представление. Эту правду держал сейчас за горло. И понятия не имел, что с этой правдой, дери ее Частый Гребень, делать.
Слишком много совпадений. Слишком много.
В самый раз — для авантюрьетты Этьена Скорописца.
И непомерно — для приезда в Ятрицу скромного колдуна.
Уже на улице он сообразил, что Янош на галерке отсутствовал. Побежал спасать акробатку? Поддался общей панике? Будем надеяться, парня не затопчут в свалке…
— Давайте я вас провожу, — вывернулся от входа бдительный Намюр.
— Боитесь, что заблужусь?
— Нет. Просто домой идти не хочу. Племянника с друзьями отправил, а сам лучше прогуляюсь. Старею я, мастер колдун. Вот такие черствые пироги…
Мускулюс кивнул: пошли, мол.
А у служебного входа шпрехшталмейстер бил морду виноватому служителю. Долго, со вкусом, изживая накопленный ужас. Потому что гаденыш не мог объяснить, откуда в ведре с водой, стоявшем у выхода на манеж, оказалась чистая как слеза сливовица.
На дне лиловой чаши неба одна за другой проступали веселые конопушки звезд. Мать-ночь, одолевая робкое сопротивление, смывала грязь со щек любимого дитяти. Открывались все новые сияющие россыпи; горсть искорок сорвалась вниз. Капли? Слезы? Камешки под ногой Вечного Странника?…
— Я хотел бы, сударь офицер, прояснить сложившуюся ситуацию. Поэтому сразу уведомляю: дочь счастливого архивариуса Гонзалки вернулась домой сама. Без малейшего моего участия. Все, что я знаю, — с девочкой не случилось ничего дурного. Скорее даже наоборот. Если вам после этого угодно продолжить молиться на меня — извольте.
Ланд— майор хотел что-то сказать и открыл было рот, но передумал. Закрыл рот обратно, сделавшись похожим на сома, поперхнувшегося жабой. С минуту шел молча. Лишь каблуки сапог отбивали четкий ритм по брусчатке мостовой. Звезды в небе застыли шеренгами, норовя вытянуться во фрунт.
Наконец сом судорожно дернул кадыком:
— Я вам не верю.
— Сколько угодно.
— В любом случае я не стану об этом распространяться.
Кажется, двое мужчин поняли друг друга. Дармовой славы Мускулюс отнюдь не жаждал. Но и щедро оделять город тревогой — глупо. Одно дело, когда «столичная штучка» находит ребенка и возвращает родителям. Совсем другое дело, когда ребенок пропадал, Нижняя Мама знает где, и вернулся сам собой, наигравшись «в кустиках». Ни к чему народ будоражить: после линьки колдун уедет, жизнь войдет в скучную, будничную колею…
— Мастер Андреа!
— Хвала Вечному Страннику!
— Помогите!
— На вас вся надежда!
Знал же: нельзя на будущее ничего хорошего загадывать! Вот он, дурной глаз малефика…
— Что случилось?
— Тиль! Тиль Швеллер пропал!
— Перестаньте орать! — ланд-майор был уже при исполнении. — Давайте толком, по порядку…
Толком не получилось. Пришлось довольствоваться хором, как в древней трагедии.
После ухода колдуна Шишмарь с Фержеритой вернулись за стол. Не пропадать же добру?! В этом вопросе разногласий меж супругами отродясь не было.
Еды оставалось вайлом, выпивки — хоть залейся, но оба очень старались. Из дома отчетливо тянуло вожделением и перспективой сладостной оргии. О препятствии в виде зачарованных гвардейцев не вспоминалось вовсе. Однако гремучая смесь хмеля и лилльских флюидов произвела на супругов Швеллер странное и совершенно противоположное действие. У Шишки в желудке внезапно открылось «второе дыхание», и он с воодушевлением предался чревоугодию. Фержериту приступ жора обошел стороной: она страстно завидовала мужу, ибо могла пожирать разносолы разве что глазами. Все смешалось в голове милашки Ферж, и когда Шишмарь оторвался от бараньей ноги, то обнаружил пропажу благоверной.