Чтение онлайн

Большую часть аппарата занимал мерный стеклянный цилиндр, а в нем – подобие кузнечных мехов. В стекло была впаяна красная отметка, и мехи, раздуваясь, доходили точно до нее, замирали на мгновение и вновь сплющивались.

Рядом на полу стоял медный баллон, и я инстинктивно сделала шаг назад, зная, что там содержится кислород, который мы с превеликим трудом и огромной осторожностью добывали в лаборатории. А я недоумевала, куда он исчезает в таких количествах…Тихо щелкали клапаны, ходил поршень, подсасывая обычный воздух из комнаты… В еще одной стеклянной емкости, как в кальяне, воздух проходил сквозь воду, капли оседали на тонкой серебряной сетке, а воздух шел дальше…Ч-шшш, ч-шшш, ч-шшш…

Это долго описывать, но проследив взглядом за торчащими из аппарата гибкими тонкими трубками, я больше не отвлекалась на его устройство. Важным было другое.

Рядом стояла кровать, и трубки уходили под побуревшую простынь.

Я не сразу поняла, что бледное пятно над простынею – это лицо, человеческое лицо с закрытыми глазами.

На кровати лежала женщина с обритой головой, заострившимися, мучнисто-белыми чертами лица. Я подошла ближе, едва сдерживая тошноту. Когда все перестало плыть перед моими глазами, я поняла, что не ошиблась – все пальцы у нее были аккуратно ампутированы, ладони лежали на простыне нелепыми обрубками.

Простынь тихо соскользнула на пол, открывая обнаженное тело, ноги тоньше моих рук, змеящаяся между ними трубка, запавший живот, выпуклые ребра и ключицы, высохшие мешочки грудей, каучуковая лента на шее и протыкающая горло трубка… Шрам на нижней трети грудины, тонкая бледная сеточка рубцов на животе, старые следы ожогов от электродов… Это была не ярость, а какая-то чрезвычайно продуманная жестокость. И она что-то мне напомнила.

«Эксперимент», – беззвучно шевельнулись мои губы.

Грудь несчастной поднималась и опускалась слишком высоко и размеренно для обычного человеческого дыхания, и, ошеломленная догадкой, я перевела взгляд на аппарат, где неустанно продолжали работать мехи. Это они насильно раздували ей легкие! Я робко положила ладонь ей на лицо, проверяя, чувствует ли она мое прикосновение. Кожа была холодной и сухой.

Я потеряла сознание. Ч-шшш, ч-шшш, ч-шшш…

На этот раз не было темноты, – я видела себя, скорчившуюся на полу, словно со стороны. Рядом со мной стояла девушка, печально глядя на измученное тело на кровати. Лицо ее показалось мне знакомым, хотя я могла поклясться, что никогда не видела ее прежде. И тут молнией пришло озарение – портрет! Миссис Винтерсон, покойная хозяйка Шейдисайда. Вдруг, словно почувствовав мое присутствие, девушка обернулась. В ее прекрасных темно-карих глазах плескалась такая бездна страдания, что я отшатнулась. Но щекам одна за другой текли слезы, и, когда она заговорила, я узнала голос.

– Пожалуйста! Прекрати это! Убей меня! Я просила его прекратить… Я не могу уйти сама…

Да, это нужно было прекратить. Я знала, что для этого достаточно будет вырвать трубку из горла, и насильственное дыхание остановится. Но я не смогла. Рука, протянутая к ней, замирала на полпути.

Почти ослепнув от слез, шатаясь, я поднялась наверх. Не помню, как закрыла проход, как добралась до своей новой комнаты и рухнула на кровать. Я переждала ночь в полубредовом оцепенении, без единой мысли. «Все воды Твои и волны Твои прошли надо мною…»

А утром приехал Винтерсон. Один, без Фаркера. У меня еще хватило силы поинтересоваться, что с ним случилось, и Винтерсон, нахмурившись, ответил, что уволил его. Клянусь, он хотел меня обнять, его руки дернулись ко мне навстречу, и я сама невольно сделала шаг вперед… Но, заметив, как я выгляжу, он встревожился, посчитал мне пульс и усадил в кресло отдыхать, сказав, что я переутомила себя занятиями. Винтерсон добавил, что он и сам ужасно устал с дороги и проспит сегодня целый день. Я знала эту его особенность – он мог проспать сутки подряд, а потом бодрствовать всю неделю, не выказывая ни малейших признаков утомления.

– Так, может, вам стоит отправиться в постель немедленно? – предложила я.

– Мне бы хотелось еще рассказать тебе кое-какие новости, – он улыбнулся, и никогда прежде я не видела на его лице такой ясной, исполненной чистейшего солнечного света улыбки.

– Я нашел покупателя на Шейдисайд! – торжествующе сообщил он. Эта новость дошла сквозь сковавшее меня плотное, вязкое оцепенение.

– Вы уезжаете?

– Мы уезжаем, – поправил он меня. – Я мечтаю увидеть Венецию, Флоренцию, Париж… Увидеть их твоими глазами.

– Правда, сэр? – напрягая все свои силы, я сумела изобразить какое-то подобие радостного удивления.

Он оперся руками о подлокотники моего кресла и склонился надо мной. Его губы, сухие и горячие, надолго слились с моими. И я отвечала ему, не потому, что не могла отказать, нет; я хотела этого… Наконец он отстранился от меня, и я в первый раз увидела, как его щеки раскраснелись, а дыхание сбилось с размеренного ритма. Это напомнило мне о женщине в подвале, о теле, насильно вынужденном существовать, и дурнота вновь подкатила к моему горлу. Думаю, он заметил, как я побледнела, потому что улыбка исчезла с его лица. Очень нежно он погладил меня по голове и, оставив ладонь на затылке, притянул для поцелуя опять.

– Ты совсем измучена, – затем сказал он, рассматривая меня словно впервые, очерчивая мои скулы и губы пальцами. – И эта комната тебе не подходит. Завтра займемся твоим переселением.

– Завтра? – это слово было как спасительная шлюпка, спущенная на воду в последний момент.

– Да. Завтра. Иди спать, – он поднял меня из кресла почти грубо, одним рывком. – И я пойду.

…Я закрыла дверь и разрыдалась, колотя руками подушки и выкрикивая невнятные обвинения… не знаю, кому, в чем… Слезы не принесли облегчения. Я не собиралась спать, я набиралась мужества для того, что должна была сделать еще вчера. Не знаю, викарий, смогла ли я убедить вас, рассказать в точности, что я чувствовала тогда… но я была уверена, с кристальной ясностью, что надо разорвать эту неестественную связь, что нельзя больше заставлять страдать это несчастное тело, что нужно отпустить прикованную к нему душу на свободу. Избавить ее от пыток… чего бы мне это не стоило.

Я дожидалась пяти часов утра. Не помню, где я читала, что именно в это время сон самый крепкий, я хотела быть уверенной в том, что Винтерсон спит. И вдруг… я уверена, что это произошло наяву, а не во сне. Повеяло свежестью, ароматом цветов, раздался тихий радостный смех, словно звон серебряного колокольчика, и нежный женский голос произнес:

– Я свободна… спасибо…

Я вздрогнула, и в этот момент часы отбили полночь. Я ждала еще почти час, гадая, что произошло, пока не поняла, что истерзанные нервы больше не способны выдерживать муки неподвижности. Мне требовалось действие!