Шелест. Том 2
Шрифт:
Она заблудилась – это очевидно, и теперь неясно в каком направлении двигалась. Силы стремительно таяли, и сопротивляться разъяренной стихии уже не хотелось. Закрыть глаза и подчиниться ее воле. Закрыть глаза и почувствовать тепло разливающееся по телу. Представить, что ты не здесь и не сейчас. Вздохнуть в последний раз, ощутив, как ледяной воздух прорывается в легкие, оставляя дорожку из боли, которая станет последней, что ты почувствуешь.
Сон – это покой, в котором красочные сны становятся явью. Где больше нет тревоги и безумной тоски. Где прекрасная белая дорога, переливающаяся тысячами ослепляющих бликов, ведет прямо по океану, чьи бирюзовые воды спокойны и чисты, к красному блину уходящего за горизонт солнца. Где до боли знакомый силуэт уже виден сквозь редеющие белые хлопья теплого, как детское покрыло, тумана.
– Это прекрасное место, – прошептала Вайлет.
– Да, наша с тобой голубая лагуна, Фея!
Глаза горели от счастья, но, увидев выражение его лица, восторг сменился нежностью. Девушка взяла его за руку и поднесла к щеке.
– Спасибо, что ты делаешь это для меня. Я всегда буду помнить это место, где бы ни оказалась.
Следом пришел знакомый запах, ощущение горячих сильных рук и чувство невесомости, словно она раскачивается на качелях на заднем дворе дома Грандов.
– Джек, теперь уже никто не сможет нас разлучить, верно?
– Верно, Фея, – губы прикоснулись к ее лбу. – Только еще не время. Ты должна понять, что тебе нужно. Должна быть твердо уверена, что это именно то, что тебе необходимо.
– Но, я решила. Я всегда это знала, Джек. Никто не заставит отказаться от тебя.
– Ты не знаешь, что говоришь. Ты не знаешь, что я…
– Мне все равно.
– Нет. Ты должна знать, чтобы решить, как поступить. Только ты должна сделать выбор, и если бы я мог препятствовать твоему решению – так бы и поступил, даже, несмотря на то, что тысячи раз буду жалеть об этом, потому что ты единственное, что есть у меня и без твоей любви мне незачем существовать. Я не имею права, потому что не достоин. Потому что проклятым место в аду!
– Я не понимаю. Не говори так, прошу. Ты самый лучший. Зачем ты так говоришь?
– Ты поймешь, Фея. Мне пора. Я отнесу тебя обратно.
– Нет, Джек не уходи. Нет, только не снова. Нет! Не уходи! Не уходи!
Она кричала, пока голос не сорвался, видя быстро исчезающее любимое лицо в бушующей огненной бездне «Красного озера» и тысячи горящий нитей тянущихся к ней. Вайлет дернулась вперед, но чьи-то руки остановили ее падения.
– Нет! Джек не уходи. Отпустите меня! Я вас умоляю, отпустите!
… Прохладная рука легла на раскаленный лоб. Веки были тяжелы, не было сил открыть глаза.
– Не уходи, – продолжала шептать Вайлет.
Прохладная рука погладила щеку, она ощутила легкий поцелуй и снова спасительную прохладу на пылающем лбу.
– Ви, все будет в порядке, – шептал чей-то голос. – Ураган ушел и больше не вернется. Все позади. Ты в безопасности, ты дома.
Резкий свет причинил боль, и она зажмурилась. Услышав, как задергивают шторы, снова попробовала открыть веки. Мокрые от слез глаза пристально всматривались в ее лицо. По мере того, как возвращалось зрение, приходило и понимание случившегося.
– Луис… – прошептала девушка. Он всхлипнул и прижался губами к пылающему лбу.
– Господи! Как же ты напугала меня. Вайлет, – он продолжал покрывать поцелуями обессиленные руки, гладить по голове и безмолвно плакать. Крупные тяжелые капли стекали по смуглым щекам, и он рассеянным движением смахивал их дрожащими руками.
– Не надо, пожалуйста. Ты не должен плакать, – говорить сил не было, в горле горел огонь, опускаясь к самому сердцу. – Мне так жаль, что я расстроила тебя. Я думала, что справлюсь, мне так нужно было попасть на маяк.
– Ничего не говори, слышишь. Когда вернутся силы, ты все объяснишь, но не сейчас.
– Где я?
– Ты дома. Мы дома. В бухте.
– Но я ничего не слышу, ураган…
– Буря ушла, Ви. Ты, ты совсем ничего не помнишь?
– Я помню ураган и то, как я пошла к маяку. Я помню Джека и то, как бежала к нему. Но он… он сказал, чтобы я возвращалась. Я просила его не уходить, я просила остаться.
– Тише… все хорошо, – прошептал Луис, видя, каким лихорадочным блеском вспыхнули зеленые глаза. Слезы снова скатились из его глаз. – Джек никогда не делал все просто так, значит так нужно, так правильно.
– Но я… – она хотела сказать: «не хочу», но передумала. Несчастный вид Луиса вызвал в душе бурю эмоция – жалость, благодарность, радость при виде его.
– Я не знаю, что правильно, – прошептала Вайлет, чувствуя, как на глаза опускается серая пелена. И когда она закрыла глаза – погрузилась в сон.
В комнате тикали часы. Такой привычный и позабытый звук. Словно она через несколько лет вернулась домой, не осознавая до последнего мгновения, как безумно тянуло в пропахший ванилью, печеньем и розами дом. Луис гремел на кухне, пряный запах распространялся по комнатам, щекоча ноздри и вызывая громкие урчания в желудке.
Она подняла глаза на висевшие над камином часы, которые вновь оказались на своем месте, отмечая, что уже полдень и тоскливо посмотрела в окно на далекий одинокий маяк. Луис категорически запретил прогулки, пока она полностью не поправится, и теперь всюду сопровождал, даже к «спящим черепахам», где теперь поселилась семья неугомонных ворон.
Вайлет закрыла книгу и откинулась на спинку кресла.
– И мы улетим на луну, – протянул Луис, подпевая магнитофону. – Да… когда ты скажешь – да, мы улетим на луну!
Все случившееся в бурю будто происходило не с ней. Она помнила только, как вышла сразу после отъезда полицейских, решив поговорить с Хеслером. Помнила, как продиралась сквозь шквальный ветер и ливень, утопая в песке, но затем наступал провал. Ей казалось, будто она слышала голос, который убеждал вернуться. Казалось, что в забытьи она встретила Джека, но теперь не могла с полной уверенностью сказать, что это было, сон или явь.
Придя в себя через несколько дней, Вайлет не помнила, как Луису удалось найти ее посреди хаоса бури и ливня. Как он принес ее домой, как она очнулась и что говорила. Доктор Вайнер настаивал на переводе ее в госпиталь Порт-Силвера, но Луис категорически отказался, уверив, что справится не хуже любой профессиональной медсестры. Высокий тощий джентльмен недовольно выпячивал губы, считая ее пульс, поправлял, спадающие с длинного носа, очки в черной роговой оправе и качал головой: