Шарлатан

Владимир Покровский

Шарлатан

Собрание было подготовлено со всей тщательностью и никаких неожиданностей не предвещало. Председатель лично переговорил с каждым членом общества, а незаинтересованных приглашал на дом. Переговоры не велись только с Пышкиным.

Пришли все десятка два феноменов плюс восемь незаинтересованных товарищей, скромно занявших места позади.

– Мы ему верили, - говорил председатель.
– Он пришел к нам, он был ничем, его все считали за сумасшедшего, но мы его взяли и сказали ему: "Давай, Пышкин, совершенствуй свои способности, а мы чем можем поможем". Хотя отбор у нас строгий, телепатов только самых сильных берем, да что телепатов, телекинетиков и то не каждого принимаем. Я уж не говорю о ясновидцах, этих мы проверяем по сто раз. Иначе нельзя, против нас академическая наука, им только дай поймать нас на нечистом опыте - съедят! И тем самым отсрочат прогресс человечества еще на сотню лет.

Председатель был не столько толстым, сколько квадратным, говорил густо и с нажимом. Он умел возбуждать в людях некое сильное чувство, даже не поймешь, какое именно - уважение, страх или энтузиазм. Его любили и сплетничали о нем с симпатией. Арнольд же Пышкин, сидящий особо, сбоку от председательского стола, был щуплый человечек с виноватым и в то же время вызывающим, даже каким-то склочным выражением лица. Он беспокойно ерзал на стуле, оглядывался, порывался что-то сказать, но молчал.

Председатель продолжал:

– Не успел он у нас прижиться, атмосферу прочувствовать, как начал устраивать склоки. Я не буду говорить о помоях, которыми он всех нас, здесь сидящих, систематически поливал. Мы ему и жулики, мы и воры, легковерных обманываем, настоящих феноменов затираем, фокусами пробавляемся. Вот такие слова он нам говорил. Тут возникает вопрос. А кто он, собственно. говоря, такой, этот Пышкин? Что он, собственно говоря, умеет?

Председатель сделал эффектную паузу.

– Вот именно, что?
– выкрикнул с места один из незаинтересованных, внештатный корреспондент местной газеты.

– Он выращивает цветы.

– Цветы?

Председатель благожелательно кивнул.

– Может, он их как-нибудь по-особому выращивает, товарищи? Скажу прямо не знаю.

– Что-о-о?!
– взвыл Пышкин.
– То есть как это не знаете?

– Вот так, товарищ Пышкин. Не знаю, и все.
– Председатель развел руками. Цветы, правда, красивые, спору нет. И пахнут, я проверял. Пышкин утверждает, что он их пассами выращивает, за считанные секунды. Но опять-таки вопрос. Кто-нибудь видел, как он это делает?

– Господи, да что вы, в самом деле...

– Ты про бога нам брось, Пышкин, ты лучше сам не плошай.
– При этих словах председатель не то чтобы улыбнулся, но просветлел лицом. Он любил шутку.
– Ты лучше скажи нам, кто видел.

Пышкин стремительно вскочил со стула.

– Как это кто? Многие видели. И вы тоже.

Председатель с отвращением посмотрел на Пышкина.

– Где же это я видел такое?

– Да что вы, честное слово! Помните, когда я записывался...

– Я горшок видел и в нем цветок, это правильно. Только при мне он не рос.

– Да рос же, вы забыли, наверное.

– Нет, Пышкин, нет, - сочувственно произнес председатель.
– Кто-то из нас врет, и я догадываюсь кто. И люди догадываются. И товарищи незаинтересованные тоже догадаются, если посмотрят тебе в лицо.

Товарищи незаинтересованные без особой симпатии поглядели на Пышкина. Его лицо не открывало ничего приятного глазу. Оно было вороватым и крайне подозрительным.

– Может быть, еще кто-нибудь видел?
– соболезнующе спросил председатель. Ты вспомни, постарайся, а то вдруг я ошибся и напрасно тебя обвиняю.

– Н-ну, я же многим показывал, - замялся Пышкин.
– Хотя бы этому... Протопопову... телепату...

Пышкин, - совсем вкрадчиво просил председатель, - ты специально вспоминаешь тех, кто не смог сегодня присутствовать по болезни?

– Странно. Я ж его днем видел. И не скажешь, что больной.

– Очень странно, очень. Еще кого-нибудь вспомнишь?

– Оловьяненко тоже видел, - сказал Пышкин упавшим голосом.
– Веня! Скажи им.

Оловьяненко, длинный задумчивый украинец, медленно встал.

– А шо я могу сказать, Алик? Шо я такого бачив?

– Веня!
– прошептал вконец завравшийся Пышкин.

– Шо Веня, шо Веня?
– в сердцах сказал Оловьяненко.
– Ото сам кашу заварив, а потом - Веня.

Все слышали?
– спросил председатель, нарушая неприятную тишину. Один из незаинтересованных досадливо крякнул:

– Эх, чего время тратим? Будто сами выгнать не могли.

– Не могли, дорогой товарищ, никак не могли. История, сами видите, неприглядная, и мы не вправе допустить, чтобы тень сомнения...

– Постойте, вспомнил!
– бесцеремонно перебил его Пышкин.
– Я же выступал в Доме Облмежмехпоставки, разве забыли?

– Во-от!
– радостно подхватил председатель.
– Вот мы и добрались до того самого места! Досюда, товарищи незаинтересованные, была одна поэзия, а сейчас начинается проза жизни. Начинаются, мягко говоря, неприглядные факты, из-за которых мы это собрание и собрали. Если раньше были только сомнения в способностях товарища Пышкина и его моральной чистоплотности, то теперь у нас появились факты.

Зал сдержанно загудел. Это было на редкость дисциплинированное собрание, несмотря на то, что феномены люди возбудимые и, что скрывать, не всегда могут держать себя в рамках. Но сегодня они сидели с озабоченными лицами, редко проявляли свои чувства и вообще вели себя так, будто они не на собрании, а в трамвае. Какая-то странность в их лицах имела место; видимо, это печать, которую природа накладывает на людей с паранормальными способностями.

– Тут Пышкин твердил нам о вечере в Облмежмехпоставке, где он якобы выращивал цветок своими пресловутыми пассами. И все мы видели, как цветок рос.