Чтение онлайн

Нэн открыла каталог, положив его на игральные карты, пролистала две-три страницы. Шелест глянцевых страниц был подобен песне сирены. Женщины перестали трястись под музыку и собрались вокруг открытого каталога, принялись тыкать жирными пальцами в фотографии кожаных сандалий и синтетических ночных рубашек. Потом они открыли каталог на развороте, где были изображены женщины, едущие на мотоциклах в чудесных трикотажных платьях, и принялись ворковать. Теперь Нэн еще раз залезла в свою сумку и вытащила пачку блокнотиков размером с Библию. Все застонали. Они считались подружками, да, но в этом состояла ее работа, и ей нужно было кормить детей.

– Ох, Нэн, я ничего не получала на этой неделе, – сказала Энн Мари, чуть ли не отшатываясь от каталога.

Нэн улыбнулась и сквозь сжатые зубы постаралась ответить со всей вежливостью, на какую была способна:

– Не пизди – все, что тебе причиталось, ты получила, и если бы я ухватила тебя за жирные лодыжки и вывесила из окна, ты бы все мне прекрасно заплатила.

Агнес улыбнулась про себя: она знала, что Энн Мари лучше было бы закрыть рот и отойти в сторонку. Но молодая женщина продолжала гнуть свою линию.

– Дело в том, что этот купальник мне вообще не подходит.

– Ты жопа! Он тебе подойдет, когда ты его купишь. – Нэн стала перебирать серые блокноты. Вытащила один, на котором черной ручкой было написано «Энн Мари Истон».

– Просто мой бойфренд сказал, что больше не сможет возить меня в отпуск.

Энн Мари широко раскрытыми глазами смотрела по очереди на женщин в поисках хоть малой толики сочувствия. Но женщин ее проблемы ничуть не заботили. Последний отдых, который был у большинства из них, проходил в родильной палате Стобхилла [11] .

– Полная. Хуйня. Выбирай. Мужчин. Получше. Выбирай. Получше. Одёжу. – Нэн оказывала давление, как делала это тысячу раз прежде, она и теперь собрала деньги со всех женщин и сделала записи в их блокнотах. Чтобы выплатить кредит за детские школьные брюки или набор банных полотенец, уйдет целая вечность. Пять фунтов в месяц – не один год придется платить с учетом того, что сумма долга увеличивается за счет процентов. Они словно сдавали в аренду свои жизни. Каталог открылся на новой странице, и женщины стали препираться – кому чего надо.

Агнес первая почувствовала изменение давления в комнате и подняла голову. В дверях стоял Шаг, держа в руке тяжелую, туго набитую поясную сумку. По комнате прогуливался влажный ветер, сообщивший Агнес, что Шаг не закрыл входную дверь, а значит, он не остается. Агнес замерла, а потом двинулась к мужу, верх ее платья все еще был спущен до пояса. Она с опозданием разгладила юбку, потом сцепила руки и попыталась улыбнуться самой трезвой своей улыбкой. Но муж не улыбнулся в ответ. Шаг просто смотрел мимо нее с отвращением, потом вдруг сказал:

– Так кого подвезти?

Незваное явление мужчины было сродни школьному звонку. Женщины начали собирать вещички. Нэн сунула себе в сумочку две припрятанные Лиззи банки стаута.

– Ну, что, дамы, следующий вторник у меня дома, – пролаяла Нэн и добавила для Шага: – А любой мужик, который попытается испортить мой каталожный вечер, огребет по полной.

– Вы, как всегда, неподражаемы, миссис Фланнигэн, – сказал Шаг, ключом от машины выковыривая грязь из-под ногтя большого пальца. Трахаться с ней он бы ни за что не стал. У него тоже были свои стандарты.

– Хорошо сказанул, – ответила Нэн с язвительной улыбкой. – Почему бы тебе не обнять себя за жопу, да покрепче, от моего имени.

Агнес натянула бархатное платье на плечи. Она стояла неподвижно, прижав ладони к юбке. Женщины облачились в тяжелые пальто, вежливо покивали ей, неловко протиснулись мимо Шага, который по-прежнему стоял в дверях. Они все опускали глаза, а Агнес видела, как Шаг улыбается в усы каждой проходящей мимо женщине. Он отошел в сторону, только когда к нему приблизилась громада Нэн.

Шаг понемногу терял былую привлекательность, но все еще мог производить впечатление, притягивать к себе. В его взгляде была какая-то откровенность, которая странные штуки вытворяла с Агнес. Она как-то раз сказала матери, что, когда познакомилась с Шагом, у того так сверкали глаза, что она тут же разделась бы, если бы он попросил. Потом она сказала, что он просил об этом, и не раз. Уверенность, вот чем он брал, объясняла она, потому что писаным красавцем он не был, и его тщеславие было бы отвратительным у человека менее обаятельного. У Шага был талант продать вам свое тщеславие так, будто вы об этом мечтали всю жизнь. Говорил он на глазговский манер – быстро.

Он стоял там в отглаженном костюме, с узким галстучком, держа в руке кожаный таксистский пояс, и холодным взглядом рассматривал уходящих женщин, как гуртовщик на аукционе скота. Она всегда знала, что Шаг ценит самое высокое и самое низкое; в большинстве женщин он видел приключение. Было что-то в его умении опускать красивых женщин, это давалось ему легко, потому что он никогда их не боялся. Он умел их смешить, заставлял их краснеть и испытывать благодарность к нему за то, что позволяет быть рядом с ним. Он обладал терпением и обаянием, которые давали простушкам уверенность: в такие моменты они себя чувствовали красивейшими из женщин, носивших туфли без каблуков.

Теперь она знала, что он эгоистичное животное на грязный сексуальный лад, и это возбуждало Агнес вопреки голосу ее природы. Это проявлялось в том, как он ест, как набивает пищей рот, слизывает подливку с пальцев, ничуть не заботясь о том, что о нем могут подумать. Это проявилось и в том, как он пожирал глазами уходивших женщин. В последнее время это случалось слишком уж часто.

Она ушла к Шагу от первого мужа. Первый формально был католиком, его благочестия хватало, чтобы районная община принимала его, но предан он был только ей, своей жене. Он был не чета красоте Агнес, а оттого посторонние мужчины питали надежды на ее счет, а женщины посматривали на его пах и гадали, что же они потеряли с женитьбой Брендана Макгоуэна. Но терять там было нечего – простоватый, работящий человек почти без воображения, он прекрасно понимал, как ему повезло жениться на Агнес, и потому ее просто боготворил. Если другие мужчины ходили в паб, то он каждую неделю приносил в дом свое жалованье в запечатанном крафтовом конверте и отдавал ей без всяких разговоров. Она никогда не уважала эту его щедрость. А содержимого конверта всегда ей не хватало.