Северная Аврора
Шрифт:
Горец сел на пень и закрыл лицо руками.
– Ну, дядя, заснул, что ли? – закричала Люба. – Ведь стрельба идет!
Хаджи-Мурат будто ничего не слышал. Просидев безмолвно несколько минут, он встал и сказал Акбару:
– Отдай мне твоего Шайтана! А ты, Люба, со мной поедешь. Пулеметы на вьюки!
Впереди снова ахнула бомба.
Всадники рассыпались по лесу и через четверть часа зашли в тыл противнику.
– Мы поскачем на них, – сказал Любе Хаджи-Мурат, – а ты открывай по бугру огонь.
– Есть! – отозвалась она.
– Орлята, за мной! – скомандовал Мурат всадникам, обнажая шашку, и бесстрашно направил своего коня прямо на пулеметы врага.
Внезапное появление конников перепугало интервентов. Джигиты неслись на них, с гиканьем обнажая шашки.
– Мурат идет!.. – кричали кавказцы своими гортанными голосами.
Впереди всех мчался старик в черном бешмете и черной папахе. Левой рукой он дергал поводья, горяча лошадь. В правой сверкала шашка. В зубах была зажата трубка.
Пули свистели вокруг Хаджи-Мурата, но он словно не чувствовал этого.
За ним, рассеявшись по всему полю, в таких же черных бешметах и папахах, скакали джигиты.
Люба с исступлением стреляла по вражеским пулеметчикам.
Те бросили пулеметы и с криками: «Мурат!..» – кинулись врассыпную.
Тогда рота Андрея поднялась из канавы. По всей лужайке замелькали шинели стрелков, бегущих со штыками наперевес, некоторые открыли стрельбу по бугру.
Еще через четверть часа стычка было кончена. Джигиты захватили много пленных. В полуверсте от лужайки всадники обнаружили и роту Жемчужного.
Грязные, измученные люди спешили навстречу джигитам. Пошли объятия, расспросы, рассказы.
– Перейти фронт было еще не так страшно, – говорили солдаты своим спасителям. – Мы уничтожили их пулеметные гнезда!.. Все предусмотрели. Но вот когда по пятам пошла ихняя коннопулеметная, дело стало хуже. Либо беги, либо отстреливайся. Черта с два от коня убежишь. А тут еще бомбы.
– Он вас в болото загонял, – сказал Хаджи-Мурат.
– А черт его знает!
– Перехватал бы, как рябчиков.
– Нет, не перехватал бы. Я шел на помощь… – сказал Жемчужный. – А где Коноплев? – спросил он, оглядываясь. – Где мой сынок?
– Коноплев! – закричали стрелки.
Люба увидела, как из толпы вышел невысокого роста, худощавый молодой солдат в фуражке с кокардой и погонах. Уже по тому, как другие солдаты расступались перед ним, чувствовалось, что это командир. «Андрей?! Какой же это Коноплев? – всплеснула руками Люба и спрыгнула с телеги. – Наваждение!..»
– Не узнаешь, бес?… – дрожащим голосом сказала она, подходя к Андрею.
– Люба! – вскрикнул Андрей и бросился к ней.
Люба не выдержала и разрыдалась.
Стрелки, не понимая, в чем дело, смотрели на Коноплева. Джигиты и разведчики с не меньшим удивлением глядели на рыдающую женщину.
…Вечером, поужинав у Хаджи-Мурата в Неленьге, Андрей с Любой вышли на улицу и пошли по деревне. Повсюду слышались песни стрелков и джигитов.
– Значит, завтра к Павлу Игнатьевичу поедем. Вот уж он удивится! А Валерий-то? – смеялась Люба. – Он баял мне: «Забудь, Любка… Что делать? Легче будет!» А я его к черту послала!
Андрей шел как хмельной, голова у него кружилась от счастья.
– Батю скоро увидим! – тараторила Люба. – Эх, жизнь будет, Андрюша! Скоро ведь в наступление! Только уж тебе не надо, ты отдохнуть должен. Столько вынести! Как еще тебя хватило!
– Что я? – говорил Андрей. – Людям труднее бывало. Нет, Люба, отдыхать нам еще рано…
Был тихий летний вечер. В его мирной, успокаивающей тишине не верилось, что идет война и что прошлой ночью перешедшие фронт люди подвергались смертельной опасности.
Миновав околицу, Андрей и Люба присели возле ельника на мягкие мшистые кочки.
– Вспоминал меня?
– Вспоминал, – ответил Андрей. – Даже на Мудьюге.
– А не врешь? Ну, поцелуй меня… солнышко…
Она обхватила Андрея своими сильными руками и крепко, жадно прижала к себе.
5
Генерал Финлесон докладывал Айронсайду:
«… конечно, неприятель, прекрасно осведомленный о том, что произошло, решил на следующий же день воспользоваться восстанием. Только что перебежавшие от нас роты были брошены в атаку. По сведениям моей разведки, на этом участке действовали войска бригады Фролова. Нам пришлось отступить под сильным нажимом противника и под давлением его артиллерийского огня с канонерок, которые внезапно появились на Двине и поддерживали наступающие пехотные части.
К полудню 8 июля неприятель находился лишь в 1200 ярдах от флотилии и гидропланной базы. Наша пехота отступила. Поэтому все вспомогательные силы и гидроаэропланы были отодвинуты мною назад.
Мониторы 33 и 27 получили тяжелые повреждения и выбыли из строя. «Сигала» некоторое время вела бой, но также получила повреждение и была заменена «Крикэтом». Канонерка «Крикэт» попала под сильный огонь противника и поспешила переменить место…»
– То есть попросту удрала. Удрала! Это же ясно, черт возьми! – крикнул Айронсайд.
«Этот бой, по словам захваченных нами раненых матросов десанта, вел старший начальник их флотилии Бронников (бывший царский морской офицер). Тактическое руководство большевиков оказалось весьма эффективным.
В помощь подбитому «Крикэту» я распорядился послать сильный «Хумблэр», который пошел полным ходом вверх по течению, насколько позволяла глубина. Контратакам нашей пехоты предшествовали четыре артиллерийских налета тяжелых орудий. Но и они не дали желаемых результатов. Пришлось отправить колесные пароходы вниз за новыми, свежими частями. Только девятого июля, после того как прибыло подкрепление, наше преимущество стало сказываться. К вечеру мне удалось приостановить натиск противника.
На минах, которые он успел заложить, подорвались и погибли два наших тральщика, «Суорд-Данк» и «Фанданго». Много жертв в пехоте и на флоте. Положение серьезное».
Айронсайд смял доклад и с раздражением бросил его в корзину. Вечером он выехал на фронт.
В газетных сводках говорилось, что «на Двине все спокойно». Однако, после того как в Архангельск прибыли первые раненые, слухи о восстании и битве на реке распространились по городу.
Не прошло и полутора недель, как в Пятом Северном полку, стоявшем на Онежском фронте, также началось восстание. Полк, руководимый коммунистами, арестовал офицеров, перешел на сторону Красной Армии и вместе с нею занял город Онегу.