Чтение онлайн

Ритт стал Императорским Гвардейцем и, спустя восемьдесят пять лет, дослужился до офицера, и продолжает занимать этот пост в тот момент, когда пишутся эти строки.

Ее Высочество Сенния умерла в Адриланке на девяностом году Правления Зарики. Известно, что Ибронка была рядом со своей матерью в момент смерти, но мы не знаем о чем они говорили в эти минуты; в любом случае мы не собирались разглашать эту тайну даже если бы узнали ее, потому что некоторым щекотливым вопросам лучше оставаться за пределами истории.

Быть может какой-либо читатель, который, как мы надеемся, проникся некоторой симпатией к нашему храброму Кааврену, хочет узнать о том, как он прожил остаток своих дней; увы, мы не можем ответить на этот вопрос по той простой причине, что, когда мы пишем эти строки в царствование Ее Величества Норатор, он все еще жив, занимает свой пост, и, возможно, творит более новую историю, чем та, которую мы пытались рассказать. Хотя мы не предвидим продолжения хроники его действий (помимо всего прочего в некоторой точке историк обязан уступить место поставщику новостей, даже хотя эти две категории рассказчиков часто взаимозаменяемы и, иногда, идентичны), мы собираемся остановится на дороге, которая простирается в будущее перед нами.

Тем не менее, читатель может поинтересоваться, как и Пэл, — Счастлив ли Кааврен?

Этот вопрос, который, во-первых, неуместен по отношению к человеку, который живет, дышит и, возможно, читает эти строки, а во-вторых на самом деле более сложен, чем может показаться. Кааврен того времени, когда мы впервые встретили его — то есть блестящий, словоохотливый молодой человек, пышущий энтузиазмом, который однажды оказался на постоялом дворе в местечке Ньюмаркет — мертв. Он умер однажды, преданный Иллистой, он умер опять, когда был убит Его Величество Тортаалик, и еще раз, когда оказался чужим своему сыну, и еще раз, окончательно, вместе со смертью Тазендры и Айрича, которые в сущности были частью его самого.

Тем не менее остается человек, который носит свои сапоги (и меч), говорит ртом и чувствует сердцем. Мужчина, который, насколько нам известно, наслаждается продолжающимся уважением своего сына, любовью своей жены и выполнением своего долга — то есть он продолжает чувствовать себя полезным для дела, в которое с жаром верит. Является ли это счастьем? Поскольку наш долг историка требует ответа на этот вопрос, разрешите нам предположить, что является.

Хотя мы точно знаем, как живет Кааврен, мы намного меньше уверены в этом по отношению к тому, чьим именем называется эта история, то есть к Виконту Адриланки.

Время от времени появляются истории — то там, то здесь — о появлении Синего Лиса. Иногда это популярные песни, иногда сказки и слухи, а иногда плохо обоснованные донесения местной полиции. В этих историях он чаще всего спасает благородных, но беззащитных вдов, сирот или Текл. Эти истории, возможно, основаны на каких-то реальных случаях, но все-таки автор уверен, что эти истории случаются независимо от бравой и роматической фигуры, опять надевшей свой лазурно-синий плащ — Синий Лис стал легендой, которая вычеркнула его из царства реальности, и, следовательно, больше не интересен автору, который изучает легенды только в том случае, если вера в них может повлиять на настоящий ход истории.

И, тем не менее, необходимо согласиться, что такое влияние может быть значительным. Каждый человек действует на основании своей веры, а правдива ли она или лжива, не имеет значения, в любом случае действие, основанное на ней, становится фактом истории; иногда человек верит во что-то прозаическое и банальное, например в то, что после ночного отдыха действия более эффективны, или, более дерзко и смело, в то, что можно убедить другого сделать нужные вам действия подходящими рассуждениями, а иногда какой-нибудь храбрый идеалист знает, как, по его мнению, можно сделать этот мир более приятным местом. А идеи человека всегда влекут за собой действия и поступки. Увы, иногда получается огромное зло; но, если мы посмотрим вокруг, то не сможем усомниться, что чаще мир действительно становится лучше.

История и легенда, так же как и жизненный опыт конкретной личности (частью которой являются знание истории и восприятие легенд), помогают сформировать убеждения, определяющие поступки, и именно в этом историк видит главную цель рассказанной истории. Если читатель поймет даже малую часть правды, и это поможет ему понять этот мир и, даже, возможно поможет ему понять последствия некоторых решений, мы сможем, перефразируя Мастера Охотника, заключить, что помогли ему удержаться от отчаяния, которое неизбежно следует за лживым видением неизбежности.

Мы видим нашу собственную роль в том, чтобы пролить свет туда, где царила темнота и неясность, и мы надеемся, заключая так хорошо, как только можем эту историю о наших друзьях, что читатель возьмет для себя из этого путешествия что-то, что поможет ему пройти по своему собственному пути — или проложить новый — через мириады решений, возможностей и действий, образующих сложный ковер, который мы называем историей, или жизнью.

Это не предисловие, и не должно быть использовано таким образом, хотя надо допустить, что никакого вреда не будет, если это все-таки произойдет; рыбе абсолютно все равно, подают ли ее перед сыром, хотя тому кто обедает, нет, если он не воспользуется имбирем, чтобы отбить старый вкус и почувствовать новый.

Без сомнения многие, если не большинство из вас спрашивают, что это за личность, выбранная для того, чтобы украсить (если это подходящее слово), заключающий том этой серии, почему из всех живущих был выбран именно он, и что следует ожидать. Отвечу на эти вопросы в обратном порядке.

Не имею понятия.

Меня попросили помочь самому Паарфи Раундвудскому, с которым, как легко обнаружит любой, кто проявит достаточно упрямства, меня связывает долгое и достаточно разнообразное знакомство.

Формально я занимаюсь мифографией (свободное и иногда даже несколько игривое отношение к популярным мифологическим сюжетам, изложение которых ставило своею целью доставить людям приятное развлечение, сообщить поражающие воображение факты), немного мифопоэзией (поэтическое изложение мифов) и изредка литературой; в целом меня можно описать, как того, кто живет на самом верхнем чердаке Дома Аттиры и надеется, что другие летучие мыши научат его летать.