Чтение онлайн

И, без счету высыпав на стол медяки, девушка вылетела из таверны.

Выскочила она как раз вовремя. За углом двое представителей портовой швали самого худого пошиба деловито разбирались с бардом.

Один обыскивал его, прижатого к стене, видать, на предмет кошелька, другой пытался снять с шеи инструмент.

– Ну хватит, – лениво процедила она, не доходя шагов пять. – Оставьте его и поищите другую добычу.

С полминуты они изучали ее заплывшими глазками.

– Эге, ты нанял себе телохранительницу, приятель? – прогундосил один из парней, обращаясь к побледневшему певцу.

– А она еще что-нибудь делать умеет? – глумливо подхватил второй.

– А может, нам проверить это, Хворый? – неторопливо делая шаг в ее сторону, осклабился гнилыми зубами первый.

Амазонка молча вытащила скрамасакс.

– Проверяйте, – сказала спокойно. – Я вас не трогаю, ни на кого не бросаюсь… Вы сами виноваты…

Парни остановились в нерешительности.

В конце концов, они не были ни отмороженными головорезами, ни совсем уж тупыми громилами, у которых мозги напрочь отбиты еще в детстве.

Если девка носит меч, то, надо думать, орудовать им худо-бедно умеет. А коли дело дойдет до стражи и суда, никто не поверит, что девчонка первая набросилась на них с оружием. Тем более им уже может быть глубоко безразлично…

– Ладно, еще встретимся, – изрек старший обычную фразу проигравших, и парочка убралась прочь.

Отдышавшись, певец снял берет и церемонно раскланялся.

– Уж не знаю, какой бог вас послал, но буду молить о вашем здравии. Меня бы они точно избили, – продолжил он. – Не приведи боги, еще и пальцы сломали бы. А мою китару разбили бы о стенку. Почему-то таким это в особенную радость – разбить инструмент. Да, позволю себе представиться. Стир Максимус, певец из Мунхена. Это в Аллемании, на юге.

– Кто-кто, прости, не расслышала? – брови Орландины приподнялись.

– Стир Максимус, баварец. Артист.

– Да, поняла.

«Это ж надо! Хорошо хоть никто не знает, чьим именем я назвалась!»

– Певец, значит. А я воительница из славного Сераписского легиона вольных воинов…

И тут юное лицо аэда как-то странно вытянулось.

– Вы сераписская амазонка?!

– Так я про то и говорю! А чего ты испугался?

– Простите, уважаемая, но я слышал, что… – Парень неловко замялся. – Что попавших в плен сераписские амазонки кастрируют…

– Угу! А потом съедают отрезанное добро без соли и без лука, – скорчила страшную рожу Орландина. – Открою тебе страшную тайну – это правда. Но тебе нечего бояться, сейчас я не на службе.

Пока юноша с открытым ртом переваривал сказанное, она иронически продолжила:

– Небось, в чужом глазу каждый сучок замечаете. А вот начни я говорить, что делали ваши вояки на Сицилии и в Иллирии, так обидишься.

– Ну так то наемники были да прочее отребье, что с них взять, – смущенно буркнул певец.

– Я вот тоже наемница, что с меня взять? – ответила начавшая закипать Орландина. – Кстати, как наемнице ты должен мне плату за свое спасение.

Он посмотрел на нее печальными глазами, потом, вздохнув, полез в тощий кошель. Девушке стало совестно.

– Ладно, прости, я пошутила. Замнем. Я согласна взять свою плату натурой, – и насладившись потрясенным выражением лица парня, продолжила: – Ты покажешь мне город и объяснишь, что здесь к чему.

– Охотно, уважаемая! – разом повеселел юноша. – А, прошу прощения, как вас зовут?

Уже хотела было представиться, но тут подумала, что назови она ему свое настоящее имя, то как бы певец не бросился бежать со всех ног. Решит, чего доброго, что злобная амазонка намерена страшно отомстить ему за нанесенное в песне оскорбление. И теперь хочет заманить куда-нибудь в темный закоулок, чтобы зарезать, а может быть, даже перед смертью проделать над ним то самое, о чем говорили у него на родине.

– Ну, зови меня Ласка. И давай на «ты». Не патриции, чай.

Он недоуменно на нее уставился.

– Прости, но у вас… у тебя на редкость необычное имя для женщины-наемника.

«Ух ты, уже так сразу и определил, что женщина, – с легкой обидой подумала воительница. – Не мог хотя бы из вежливости девицей назвать?»

– Как раз самое подходящее.

– Но ведь «ласка» означает что-то совсем другое. Это нежность, любовь…

Теперь уже настал черед удивиться Орландине.

– Видел бы ты, как эта любовь с нежностью душит кур с кроликами! – сообщила она певцу. – На шею раз – и главную жилу перехватывает в момент! Между прочим, может и человека. В Чжунго, говорят, бандиты таких приучают спящим горло перегрызать… – И тут же хлопнула себя по лбу: – А, ты же не понял! Все время забываю насчет языка. Не та ласка, что hgaasty, а та, что iyjeetti, уразумел разницу? Ладно, пошли.

И они зашагали прочь от злосчастной таверны.

С полчаса он показывал Орландине город, пускаясь в долгие пространные объяснения.

Как поняла воительница, Стир бредил Тартессом и прочими атлантскими древностями. С восторгом указывал то на почти утонувшую в земле циклопическую кладку, на которой возвышались современные домишки, то на совсем древние руины, поросшие деревьями, словно это были невесть какие сокровища.

Вдохновенно цитируя всяких мудрецов, чьи имена ничего Орландине не говорили, парень рассказывал о тех временах, когда остров в Западном океане стоял неколебимо и правившие им жрецы посредством кровавых жертвоприношений стремились умилостивить Черную Матерь и Змеев-Драконов.

Руины их циклопических городов по сию пору венчают драконьими зубцами горные кряжи Африки, а воздвигнутые ими круги из стоячих камней почитаются людьми как священные места.

Вообще-то атланты оставили свои следы по всему побережью Срединного моря – от Мелькартовых столпов до, почитай, самих Афин. В том же Сераписе, например, стоят Старые Причалы, которые все никак не могут доломать. Но в Тартессе их было едва ли не больше, чем во всех остальных местах, вместе взятых. Взять хоть знаменитый храм Посейдона, вырубленный из целой скалы. Как поведал Стир, по преданию, на его сооружении состарилось и умерло три поколения каменотесов.