Сестры
Шрифт:
Николай сам не мог понять, почему он говорить о своей любви, как о прошедшем.
Потом они двое медленно опустились на ковер, все сжимая друг друга в объятиях. Действительность стала таять и исчезать, и бесконечным стало то небольшое пространство, где были брошены два тела. Наступило то опьянение, когда чувствуешь себя птицей, повисшей над бездной, и видишь прямо перед собой другие глаза, оттененные мукой сладострастия, и кружишь, и кружишь, и вдруг, оборвавшись, падаешь стремительно в пенную бездну.
Очнувшись, Николай увидел два мертвых тела, все так же неподвижно простертых на диване. Лицо Лидии было кротко, и жалобно приоткрытые губы спрашивали: уже? – но гордое, спокойное лицо Кэт отвечало убийству: пусть! Когда Николай хотел приблизиться к телам, Мара удержала его.
– Не надо, не надо.
Здесь было вино. Они пили его. Они дышали запахом крови, вина и страсти. Они старались смотреть только в глаза друг другу. Их лица горели, и в их зрачках, как искры, отражались зажженные свечи.
Проходили часы. Были экстазы страсти и экстазы истомы. Было блаженство признаний и блаженство безмолвия. Их тело изнемогало от объятий и не могло не требовать ласк. Их души, раскрывшиеся как однажды в жизнь цветущие цветы, за каждым сказанным словом угадывали всю бесконечность его значения. А потом желание, уже ненасытимое, опять и опять связывало их в одно, и они бились на жестком полу, едва прикрытом ковром, среди брызг крови.
За окнами тускло светало сквозь бушующую метель. Бледные пятна света ложились на стены, на мебель, на ковер. Мир медленно изменялся.
Местные газеты дня три занимались чудовищным происшествием в усадьбе Николая С. Четыре трупа не могли никому поведать о тайнах страшной ночи. Слуги были сначала арестованы, но после выпущены за недостатком улик. Событие осталось судебной загадкой. В столичные газеты известие о таинственном убийстве или трех сестер и мужа одной из них проникло лишь в форме кратких заметок, напечатанных мелким шрифтом, на четвертой странице, в отделе «Провинциальная хроника». Впрочем, читатели и не могли заинтересоваться интимной, семейной драмой в шуме великих, политических событий того года.