Сердце великана

Уничтожь свои мысли о земной жизни!

Этот совет из инструкции для японских пилотов-камикадзе второй мировой, вертелся у меня в голове и никак не желал уйти из сознания.

Уничтожь свои мысли о земной жизни!

Проклятье! Замогильный голос давно мертвого, читавшего эту инструкцию, командира так и продирается через этот текст. Прилипчивые слова! Словно слова песенки-прилипалы, которая упорно не забывается. Правда песенка-прилипала рифмуется. А тут? Вроде бы тупо и прямо сказанные слова, но поди же! Что-то есть в них. Страшное и безнадежное. Как наше положение. Приказ выбросить из головы все: детство, родителей, друзей, зеленые луга и дома родного города, запахи жизни. Все! Отринь это, «чувак»! Ты — мертвец, который через пять минут врежется на скорости шестьсот километров в час в американский авианосец!

Уничтожь свои мысли о земной жизни!

— Внимание группа, начинаем раскрутку гироскопов и маховиков. Подсоедините приводы, пожалуйста!

Я послушно подключил клапанный разъем в щель соединителя. Наконец-то слова-прилипалы перестали звучать в голове. Раздался едва слышимый свист воздуха под большим давлением начавшего раскручивать маховики в моем наспинном снаряжении.

Три минуты энергии. Это все что мне должен был выдать маховик после выброса. Более чем достаточно! Большинство из нас умрет уже на первой минуте. Если вообще кто-то выживет на этот раз. И такое бывало нередко.

— Пожалуйста, проверьте ваши камеры!

Я послушно потянулся за спину и вытянул из зажима камеру. Механическую, с четырнадцатимиллиметровой пленкой и на всякий случай довернул ручку взвода до самого конца. Туго. На десять минут съемки — хватит с лихвой. Вполне достаточно чтобы снять собственную смерть. Чтобы эксперты центра противодействия, рассматривая ее до дыр, смогли узнать что-то полезное об инопланетянах. Даже после моей смерти. Стальной кожух камеры вполне способен пережить падение с высоты в тысячи метров.

Наш переделанный, «безэлектронный», «Оспрей» в этот момент заметно тряхнуло. Я чуть не выронил камеру, успев перехватить ее в последний момент в воздухе. В отличии от меня, сидящий напротив Шахрани, оказался менее ловок, и взаправду уронил сделанную по старинной — еще немецкой технологии — камеру. Камера покатилась между скамейками десанта, дребезжа и подпрыгивая от вибрации фюзеляжа самолета.

Наш, стоящий между рядами десантных скамеек, инструктор, рыжий австралиец Гарвис, тотчас подхватил камеру и цокая языком дотошно ее осмотрел.

— На. Не сломалась. Держи! — сказал он, протягивая Шахрани механическую камеру, размером не больше сигаретной пачки.

Шахрани — перс из Тегерана, города которого давно уже не было на свете, принял камеру. Дико смущенный, покрасневший как рак. Шахрани был очень стеснителен. Глядя на него, я вспомнил слова Антона: «Что он среди нас вообще делает?» — спрашивал он меня давеча с большим недоумением. — «Он же жутко боится смерти?!»

Вспомнив эти слова, я непроизвольно посмотрел в сторону Антона.

Тоха хмуро буравил перса глазами. Увидев, что я на него смотрю, ухмыльнулся.

— Чем, ты, недоволен, Тоха, — спросил я. — Они же союзники ваши были. Заодно против проклятых империалистов. Как там их? «Пиндосов»? Или «Пендосов»?

— Иранцы не были друзьями России, — ответил он. — Просто все по старому принципу сложилось: враг моего врага — мой союзник. И сколько раз тебе говорить: я — белорус, а не русский.

— А как же старшие братья? — поддел я.

— В гробу видел!

Шахрани подозрительно уставился на нас. Переводя взгляд с Тохи, на меня и обратно. Русского языка он не понимал, поэтому наши замечания остались для него полной белибердой. В отличии от Гарвиса и Сергея. Гарвис знал с десяток языков, в том числе и персидский. Полиглот-преподаватель из Австралийского лингвистического университета. Сергей же был родом с Находки. Вместе с семьей они удрали на катере сразу после первой волны пришельцев. Но Сергея я знал плохо. Где-то месяц совместных тренировок. Никаких больше отношений. Он был совсем свежей «феей», а наша колония русскоязычных беженцев под Токио было достаточно большой, чтобы годами не видеться с одним и тем же человеком. А вот Антона или Тоху — я знал хорошо. Это был второй выживший в нашей команде после предыдущей атаки. Маленькая сенсация. Потому что обычно выживал только я. Почему я не знаю. И никто не знает. Но почему-то уже семь раз подряд выживал. Абсолютный рекорд. Какое-то странное Космическое Равновесие не хотело, чтобы я умер от рук пришельцев. Вернее, от рук их биомеханических монструозных роботов. Я не всегда наносил смертельный удар великану, предыдущий раз его поразил Тоха, но я всегда выживал. Все семь раз, когда погибали остальные. Если не на первый раз, на второй точно.

Седьмой отдел Мураты изучал меня не хуже пришельцев. До дыр рассматривали пленки с видео, стиль пилотирования. Даже проверяя мои бытовые привычки, но ни черта не находил. Все было просто удачей. Странной случайной удачей. Выигранной лотереей. Или все же нет?

«Так не бывает! Почему ты выжил? Они не трогают тебя? Ты — особенный?…»

Я устал от этих вопросов уже после третьего случая, когда я вернулся один на базу. Неприятное зрелище, я вам скажу. Вылезаешь из вертолета, а тебя ждет персонал, родственники, знакомые. Ты — один! А потом из вертушки выносят трупы. Под взглядом всех присутствующих. Сгоревшие или разбитые окровавленные куски, бывшими, когда пилотами-истребителями. Ты стоишь, пока все это не кончится, хотя можешь уйти — никто тебя не держит, но делать это не будешь. Хмурые взгляды, слезы, разве можно уйти. Остается только ждать. Только потом тебя уводят. Техники и начальство базы.

Я даже переехал из своей квартиры в небольшой «русской» колонии в пригороде Токио, чтобы не мозолить глаза. Поселился невдалеке от подземного центра противодействия. Под Фудзи. Японская пресса охотилась за мной, а я бегал от нее как мог. Мало мне было седьмого отдела и их идиотских вопросов. Так еще и эти! Если меня убьют на этот раз — то точно уже отстанут. Мертвецу вопросов не задашь.

Мои размышления прервал вой сирены. Не такой уж громкой чтобы заглушить шум моторов «Оспрея», но достаточной чтобы сердце заколотилось быстрее. Началось! Нервы! Гарвис по-военному выпрямился и окинул нас взглядом.

— Ребята, хоть и не нахожу правильным давать вам советы, повторяю план атаки. Выброс с шести тысяч метров. Построение «звезда». Охватите его в кольцо. Ищите сердце. В общем сами знаете. Не лезьте на рожон.

Антон махнул на него рукой и обратился ко мне:

— Прям батя комбат, просто. Лингвист хренов!

Гарвис вопросительно глянул на нас. Ни про батю, ни про хрен он ничего не понял, в его словаре этого видимо не было, хотя он довольно сносно говорил на русском — книжном литературном русском языке Чехова и Достоевского. Коих он нет-нет цитировал, чтобы произвести впечатление на русскоязычных. Но мата не знал, на бытовом уровне в России это было бы равносильно незнанию русского вообще.