Сердце крысы
Шрифт:
Да, надо было держаться, не поддаваясь страху, не паниковать раньше времени. Пока ведь действительно ничего страшного не происходило.
Однако паникерша уже утратила контроль над собой – она рвалась из петель до тех пор, пока не вывихнула себе суставы.
Мы в клетке наблюдали за экспериментом, и одна крыса сказала, что та, на лотке, ещё не до конца сбрендила, раз так орет.
Она сказала это весьма злорадно.
Я должен ещё объяснить, что такое – контрольная группа. Это – мертвяки изначально. По их показателям замеряют отклонения от нормы.
Этот был из контрольной.
Удивительным образом перекраивается психика этих крыс – из контрольной. Они делаются заносчивыми, наглыми в общении с крысами, и полностью утрачивают способность сопротивляться и м.
Хотя, если честно, чему вообще можно сопротивляться в нашем положении?
Мы все ведь ходячие трупы. И наша судьба предрешена.
И всё же, неужели злорадство – такое приятное чувство?
Крысу с вывихнутыми конечностями сразу же бросили в большое ведро, она не дотянула четверти часа до конца эксперимента.
Кардиограмма Раты показала лишь небольшое отклонение от нормы.
Именно тогда Пасюк, вытирая лапой пот со лба, изрек своё откровение – о непротивлении злу!
Но это было совсем другое…
Возможно, именно с этого момента наши пути стали расходиться.
Рата лишь усмехнулась на его слова, она разминала затекшие лапы с такой энергией, словно это были пружины, сжатые до предела.
Пасюк усмешки не заметил, и это – к лучшему.
Да, с её «непротивлением» и в аду будет не страшно! Уверен, они сами сандали скорее отбросят, чем её достанут, – будьте уверены, я Рату знаю.
10
Милев уже с утра скотинился. – «Черт бы всех побрал! Вечно не хватает раствора Кребса!»
Он явно был не в духе. Сам приготовил ванночку, грубо отпихнув Майю, сам прикрепил предсердие к миографу, долго не мог ухватить за вершину ушка…
Майя спросила, спокойно, без фокусов: «Можно записывать?»
Он в ответ заорал: «К черту! Да оно уже дохлое! Делай новый препарат!»
Она, опять же спокойно, возразила: «И этот препарат хорош. Работает отлично. Я ручаюсь…»
Но он не дал ей договорить. Опять заорал: «Нет, оно дохлое! Дохлое! Дохлое!»
И выскочил из лаборатории.
Майя не стала резать новую крысу. Препарат работал целый час. Потом пришел Милев, глянул на результаты и рявкнул: «Меняй нагрузку!»
Она просто выключила прибор.
«Что?» – опять заорал он. Майя спокойно ответила: «На сегодня достаточно, мы нарушаем чистоту эксперимента. Повторный стресс в этих условиях ничего не даст. Всё покажет кривая Старлинга».
«Вот и посмотрим, что она покажет!» – задиристо крикнул Милев. Похоже, он собирался весь день провести на повышеных децибеллах.
И смотреть нечего – В опытах Майи кривая Старлинга ни на йоту не отличалась от контрольной кривой. У неё защита была полной.
И Милева это страшно бесило. Если бы я был предвзятым, то подумал бы даже, что он как раз и хочет повысить цену, а не добиться её снижения – любой ценой!
Каламбур. А не чепуха!
И когда, после 15-45-ти, я предложил Майе прогуляться, её личико сделалось похожим на печеное яблочко, а ушки стали просто малиновыми. До чего человек не владеет собой в личном плане!
Мы гуляли где-то за Солянкой. Она то брала меня под руку, то припрыжку убегала вперед, весело помахивая мне рукой. Мы всем мешали, здесь, на этой тихой улочке, никто никуда не спешил.
Я хотел произвести на неё впечатление и, как обычно, в таких случаях, начал хохмить. Иногда у меня неплохо получалось, когда я бывал в ударе.
«Как поживешь? – Для разминки начал я вполне невинно. (Она пожала плечами и снова ускакала вперед – хорошо, идем дальше.) – Не очень? Ничего, скоро все заживем хорошо, – продолжал хохмить я, однако, никак не попадая в нужную тональность. – Сейчас наступает затишье. Те, кто воровал, наворовались под завязку. Зачем им так много – ну жена, ну пара любовниц! Всем уже хватит. Так что мы все скоро заживем по совести. Бандитов вот, преступности меньше стало, и всё – народ просвещенный, как на рентгене. Интеллигенция влилась в её железные ряды, много настоящих талантов. Так что, бояться можно перестать – скоро, скоро беспредел примет цивилизованные формы, люди начнут получать истинное удовольствие оттого, что их грабят средь бела дня! А многие формы преступности безвозвратно уходят в прошлое. Брать взятки чиновники стесняются – это опасно, всё чаще дают фальшивые деньги. И рэкетиры обречены – у них рождаемость ниже смертности, они трахают из пистолета лучше, чем делают всё другое… А мотивы преступлений? Раньше убивали за штуку, а теперь – за червонец, за целковый, но за меньшую сумму вряд ли… Структуры власти стали чаще чистить свои ряды. Начальник-рецидивист, шеф милиции-бандит – бывает ещё. Но редко! Уже сейчас есть места, где всё выключено, а народу всё лучше и лучше! Один зэк был в миру предсказателем, и все его предсказания сбывались, как прогноз погоды на канале тэвэ, так вот, за минуту до исполнения приговора он сказал: „Скоро станет лучше!“ И не ошибся, надо думать, увидимся – проверим».
Слушала она меня или нет – не знаю. Возможно, я разговаривал сам с собой.
Она мне не отвечала. Она почти всю дорогу промолчала, мельтешась у меня под ногами – попрыгунья-стрекоза.
Так мы дошли до самого моего дома.
Мой дом неприлично неуютен. И мне – наплевать. Едва выпав из длинной, до колен, куртки, Майя тут же ухватилась за спасительную соломинку – большую швабру, давно уже скучавшую в своем углу. Я же сидел на банкетке у входа, не раздеваясь, и смотрел на неё. Да она влюблена в меня до чертиков! Вот мартышка!
В холодильнике обнаружился кусок заизвесткованного сыра «рокфор» и начатый черт знает, когда гостевой торт «Сюрприз», вафельный, с шоколадным верхом.
– С чего такая роскошь? – спросила Майя, и это был несомненный прогресс – она осмелела и начала в моем присутствии произносить «шутки юмора»!
– А у меня сегодня семейный праздник.
– Какой же? – лукаво улыбнулась она. – День рождения у тебя, если я ничего не путаю, где-то через полгода.
– Именно день рождения! Спасибо, что напомнила. Именно сегодня.
– И сколько же тебе стукнуло?
– Как раз – сколько надо. Сегодня я достиг, наконец, нормального, с медицинской точки зрения, возраста – мне исполнилось тридцать шесть и шесть.
– А «и шесть» – это месяцы или годы?
– Два в одном.
– А!
– Закрой рот, пожалуйста, ты не на приеме у врача, а на дне рождения. А гланды могла бы удалить, но это я так, между прочим.
Наступила пауза. Кажется, опять нахамил. Вот так вот всегда – думаешь, что хохмишь, а выходит хамство.