Чтение онлайн

Хвала всевышнему, свекровь была не из белоручек и немедленно бросилась Гале помогать. В четыре руки работа пошла веселее. Однако немедленно возник спор: добавлять ли лук? А зеленый горошек? И довольный Владик тут как тут, говорит: «Мама, мы возьмем тебя с собой. Я договорился с хозяином. Что ты одна здесь будешь сидеть? У нас ведь не то что телевизора, радиоприемника даже нет». – «Ну и прекрасно, побуду, отдохну, почитаю, выпью сама с собой». – «Нет-нет, я обо всем договорился, тем более хозяин – человек практически твоего возраста, да и остальные гости будут все свои».

– А кто, кстати, придет? – уцепилась за последнюю фразу Галя.

– Да наши все, из «ящика».

– Кудимовых не будет?

– Нет. Они ведь не наши.

После ужасного случая в квартире Старостиных – гибели Жанны – Иноземцевы больше ни разу не виделись ни с Виленом, ни с его молодой супругой Лерой. Отношений не выясняли, просто прекратили всяческое общение. И Галя, и Владик молчаливо полагали, что в смерти Спесивцевой повинна, если не прямо, то косвенно, эта семейка – Вилен и Лера.

– А кто придет?

– Тебя ведь женский пол интересует?

– Допустим.

– Зина, наверно, зайдет из нашего отдела. И Марина.

– Та самая? – неприязненно осклабилась Галя. Она не отрывалась от резки, на дощечке росла гора свеклы.

– Что значит – та самая? – немедленно окрысился в свою очередь Владислав.

– Та самая, что пирожки тебе таскала.

– Она всем таскала. И не только пирожки, но и другую снедь. Любит человек готовить.

– Слушай, а может, я тогда не пойду? – вдруг сорвалась молодая жена. – Сами, без меня отметите? А я тут с твоей мамой побуду?

– Галя, Галя, о чем ты? – укоризненно воскликнул будущий папаша и попытался заключить супругу в объятия – она вырвалась.

– Дети, не ссорьтесь! – голосом воспитательницы детского сада проговорила Антонина Дмитриевна. – Вы что, забыли? Как встретишь Новый год – так его и проведешь. Давайте-ка, не ругайтесь – как там в песне поется: мы за мир, за дружбу, за улыбки милых! И, пожалуй, да, я поеду с вами встречать. А не то вы там, чего доброго, перекусаете друг друга.

К десяти покончили с винегретом, нагрузили в кастрюлищу, замотали крышку тряпицей, поместили в авоську. Марлей прикрыли огромный таз со студнем – его требовалось нести в обеих руках, и емкость поручили Владику. Свекровь тащила в сумке бутылки: невиданное французское шампанское и армянский коньяк. Отправились на электричку – слава создателю, ехать было недалеко, всего одна остановка. Народу в поезде было мало, но все улыбались друг другу и поздравляли с наступающим. К одиннадцати добрались к Флоринскому.

Дверь открыл не хозяин, а какой-то незнакомый мужик с бородой, богемного вида. Объяснил: «Юрий Васильевич сражается с магнитофоном». Магнитофоны в ту пору были редкостью, весили пару десятков кило и воспроизводили запись с магнитной ленты, намотанной на огромную бобину – тем они были сродни ЭВМ, запоминающие устройства которых действовали по подобному принципу.

Семейство Иноземцевых разделось в крошечном коридорчике, поправило прически перед зеркалом и прошло в гостиную. Навстречу от звукозаписывающего аппарата оторвался хозяин.

Владик, как светский господин, представил:

– Это, Юрий Васильевич, моя мама, Антонина Дмитриевна Иноземцева. А это, мамочка, мой старший товарищ по работе, Юрий Васильевич Флоринский.

Реакция на представление оказалась неожиданной: мама побледнела, как полотно, на ватных ногах доковыляла до стула, села на него – и лишилась чувств.

Обморок, случившийся с мамой, когда они вошли в жилище Флоринского, поразил всех. Владик кинулся к ней. Галя бросилась в кухню, притащила воды в чашке, стала протягивать Антонине Дмитриевне – та не реагировала, сидела свесив голову набок. Тогда Флоринский отобрал у Гали сосуд, набрал воды в рот – и прыснул на маменьку, словно брюки гладил. Она дернулась и очнулась. Проморгалась, осмотрела всех столпившихся вокруг нее и проговорила:

– Извините, что-то мне вдруг нехорошо стало.

Гости вокруг заговорили наперебой:

– Может, таблетку? Валокордин, нитроглицерин? Вызвать «Скорую»? Выйдете на улицу? Не будоражьте вы ее, ей надо прийти в себя!

И лишь хозяин после своего удачного трюка с фырканьем молча, словно Чайльд-Гарольд, сложивши руки, отошел в сторону.

– Простите! – отчетливо проговорила мама. – Вот ведь – явилась на вечеринку, старая кляча! Вы меня извините, ради бога, за доставленные хлопоты. Уверяю вас, мне значительно лучше, и я вас больше не обеспокою! – и, подтверждая свои слова, Антонина Дмитриевна поспешно привстала с кресла.

– Мама! Не суетись ты! – воскликнул Владик.

– Абсолютно ничего страшного! – она похлопала его по плечу своей легкой ручкой. – И давайте, товарищи, отвлекитесь от моей персоны. Мне, право, и без того очень стыдно, а вы своим углубленным вниманием и вовсе заставляете меня краснеть. Ровным счетом ничего страшного не случилось. Скоро Новый год, – она глянула на часики, – осталось сорок минут, пора садиться провожать уходящий. Скажите мне, милые барышни, где в этом гостеприимном доме находятся тарелки-вилки?

В хозяйстве у Флоринского нашелся трофейный сервиз, разрисованный маркизами-графинями, поэтому винегрет переложили из кастрюли в супницу, а для холодца нашлось огромное блюдо. Владик с облегчением отметил про себя, что с мамой все в порядке и она включилась в хлопоты по хозяйству. Расставили бокалы, рюмки, пепельницы – в хозяйстве Юрия Васильевича сосуды имелись хрустальные, что странно оттеняло внешнюю неприкаянность и пренебрежение к одежде, которыми славился Флоринский.

Телевизора у хозяина не было, хотя он прекрасно мог себе его позволить. Включили радиоприемник. Водочкой и коньяком проводили уходящий, пятьдесят девятый. Ждали курантов. И вот, наконец, они зазвучали. Бросились открывать шампанское – Владик свое, наградное, французское, а хозяин – советское, из Абрау. Хлопнули пробки. Начали бить часы. «Ура!» – закричали все и принялись чокаться. Зазвенели бокалы. Французское шампанское показалось всем, особенно девушкам, чрезвычайно кислым. Галя, которая тоже позволила себе, несмотря на положение, пару глотков, сморщилась, словно от лимона: «Ну и кислятина!» В итоге бутылку «Вдовы Клико» допили вдвоем Владик и Флоринский.

Сразу после курантов все закурили – тогда обычно дымили прямо за праздничным столом. Не пожалели даже беременную Галю – хотя она сама, конечно, к сигарете не тянулась, успела бросить. Сигарет с фильтром в СССР в ту пору не выпускали. Мужчины смолили папиросы «Беломор» и «Герцеговину Флор», сигареты «Лайку», «Новость». Девушки предпочитали болгарские «Фемина» – из красной пачки, тоненькие, длинные. В девичьих пальчиках со свежим маникюром они смотрелись чрезвычайно стильно.

Галя вздохнула. Ничего-то ей, бедненькой, нельзя: ни прыгать с парашютом, ни покурить, ни выпить – и еще долго будет запрещено. Она совсем не чувствовала радости от своей беременности – тем более вон Владик на нее, разбухшую, почти внимания не обращает, на свою Марину, проститутку липучую, все чаще поглядывает. И другие мужчины – Флоринский и импозантный бородач – смотрят на нее, словно она мебель или корова какая-нибудь. А Провотворов с Новым годом ее даже не поздравил – она, конечно, хотела прервать с генералом всяческие отношения, да и следовало это сделать, а все равно, когда он исчезал, становилось обидно.