Сентябрь
Шрифт:
Горстка товарищей возле рва. Просыпаются солдаты из последней группы. Завязываются разговоры, начинаются взаимные расспросы. Кригер тоже направился туда, с трудом переставляя ноги, одеревеневшие во время сна в неудобной позе.
Офицерик. Знакомое лицо, большой нос, маленькие голубые глаза. Кригер и офицерик смотрят друг на друга, тот вроде тоже вспоминает. И старый Урбан здесь, он нашел среди солдат давнего дружка, они отошли на несколько шагов, беседуют вполголоса.
Офицерик подходит к Кригеру:
— Мы, кажется, знакомы.
Кригера вдруг осеняет:
— Вы собирались нас расстрелять!
Офицерик бледнеет, губы у него дрожат:
— Да, это он, это он!
— Кто? — удивляется Кригер.
— С вами были двое и тот, такой лысый, в очках.
— Кальве? — почти кричит Кригер и осекается: старая конспиративная привычка, нельзя называть фамилии.
— Это он, он был коммунист! — Лицо у офицера меняется, он кусает губы, грязной ладонью сжимает лоб.
— Кто? Говорите же! — Кригер хватает его за руку, в нем поднимается смутное беспокойство. — О ком вы говорите?
— Убит… — тянет офицер и смотрит куда-то в поле.
Кригеру становится жарко, он дергает офицера, но тот почему-то запинается, бормочет только:
— Смертью героя во главе роты…
Кригер думает, что речь идет о Кальве, ему трудно представить себе Кальве бегущим. Подходит Урбан с солдатом, и только тогда все выясняется. Вовсе не лысый в очках, а довольно высокий, волосы ежиком, густые брови, прямой нос. Вальчак.
Фамилия солдата — Цебуля. Урбан шепнул о нем несколько слов Кригеру:
— Сочувствующий, батрачил на Люблинщине, участвовал в забастовке сельскохозяйственных рабочих…
Цебуля рассказывает подробности. Нет сомнений:
— Так точно, как герой. Так точно, убит.
Офицерик стоит рядом. Что-то происходит в его несуразной голове, что-то родится в боли и растерянности. Он смотрит на поле, теперь множество морщинок прорезает его щеки, покрытые рыжей щетиной. Горячий клубок подкатывает к горлу Кригера: он отворачивается от Цебули, делает два шага и бросает офицеру прямо в лицо:
— Как герой! А вы его десять лет в тюрьме!..
Офицер зашатался, словно его ударили. Он смотрит на Кригера и бессмысленно повторяет:
— Мы его, мы его… мы… я…
Кригер отходит. Ему трудно представить себе мир, где нет больше беспокойного, хозяйского духа Вальчака. Это первая стадия горя — короткая: как же так, он не будет шутить, не будет кричать, если кто-нибудь этого заслужит, не скажет, что надо делать. Как будто даже слезы набегают на глаза Кригера. Потом вторая стадия. Словно впервые, Кригер теперь осознает необъятность катастрофы, в которую фашизм вверг их страну. Словно впервые, Кригер понимает теперь, что это значит: Варшава окружена, армии разбиты. Или, вернее, словно эта последняя капля, капля крови Вальчака, переполняет чашу горя, словно она доказывает силу Гитлера, который не только разбил польское войско, окружил Варшаву и разрушает ее, но и Вальчака, Вальчака…
И тут Кригера охватывает сомнение. Можно ли еще бороться? Глупое сомнение — Кригер тут же отдает себе в этом отчет. Один человек, пусть даже человек масштаба Вальчака, не изменит нынешнего отчаянного положения. Но несмотря на это, именно известие о гибели Вальчака погасило энтузиазм Кригера, не покидавший его с той минуты, как он попал в Варшаву.
Кригер отходит от солдат. Баррикада, десяток мешков с песком, какие-то ящики, булыжники, дурацкая тачка ручками вверх. Вот и все, что у них нашлось против железной мощи фашизма.
Он бессмысленно опирается на мешок, садится, опускает голову на руки.
Шаги. Урбан, а позади знакомый солдат. Урбан говорит:
— Надо сообщить товарищам, Эдварду. Его семья тоже, кажется здесь. Ну-ну, товарищ, перестаньте.
— Да, да, разумеется, вы правы, — отвечает Кригер и советуется с Урбаном, кого послать к Эдварду, кто лучше всех справится с ролью связного? Кригер внешне держится совсем просто и деловито.
Проходит примерно час.
А потом опять что-то новое родится в его оглушенном сознании. Над Варшавой — бомбардировщики. Быстро исчезающие черные тучи появляются где-то в центре города. Не успели скрыться самолеты, как из домика с осенними цветами у входа — всего в пятидесяти метрах от баррикады, чуть позади, — вдруг вырываются клубы дыма, и домик, расколотый на три части, рушится, люди возле окопа вздрагивают от грохота, а у баррикады несколько человек прыгает в кювет. Снова грохот, немного поодаль трещит тополь и с шумом валится на дорогу. Кригер падает возле баррикады, прижимается к ней.
— Артиллерия! — с кислым видом шепчет солдат, приятель Урбана, машет Кригеру и проворно перебегает в окоп. Кригер бежит вслед за ним. — Тяжелая! — добавляет солдат уже в окопе. — Ничего не поделаешь, надо переждать.
«Надо, надо», — повторяет про себя Кригер. Снаряды молотят все вокруг, каждые четверть минуты взлетает в воздух то грядка капусты, то часть забора, то дерево, то белая стена. Есть в этом мерзкий ритм. Раз — чуть подальше, раз — чуть поближе. И ожидание второго, парного взрыва вскоре становится настоящей мукой. Прыгнуть бы назад, за тот вывороченный тополь. Спрятаться бы там подальше, переждать, а потом вернуться в окопы!
— Дорогу себе расчищает, — говорит солдат. — Подготовка к атаке. Держитесь!
Они не сразу заметили, что огонь отодвигается влево от них, по направлению к Ловичскому шоссе. Кто-то из солдат высунул голову.
— Глядите, глядите!
Теперь поднялись все. Примерно в километре от них среди широко раскинувшихся пригородных строений пляшут одновременно десятка полтора огней.
— Ну и дает! — крикнул кто-то.
— Той стороной пойдет, — шепнул Кригеру Цебуля.
Они ждали недолго. Вспышки угасли, донесся шум моторов, крики.
— Танки! Танки! — завопил кто-то в конце окопа.
— Стой! Стой! — кричали другие.
Танков не было видно, только слышался шум и выстрелы. Затрещал пулемет, его трескотня казалась жалкой в этом растущем гуле. Крики прокатились волной; в нескольких сотнях метров между хатками появились зеленоватые точки, быстро передвигающиеся справа налево, в сторону Варшавы.
— Эх, если бы пулемет! — вздохнул Цебуля.
Они беспомощно ждали, что за этим последует. Шум рос, угнетал их. Клекот пулемета вдруг оборвался, а крики стали громче. Люди в окопе зашевелились.