Сентябрь
Шрифт:
Тогда из толпы заключенных выдвинулся вперед молодой человек, довольно высокий, с красивым, чуть удлиненным лицом. Он шагнул в сторону полицейских. Винтовки поднялись, нацелились ему в грудь. Щеки молодого человека залил румянец. Он звонко отчеканил:
— Мы идем защищать Варшаву! Если хотите услужить Гитлеру — стреляйте!
— Выпустите их, выпустите! — кричали на тротуаре.
Первый из заключенных повернулся к остальным.
— Товарищи, спокойно! Выходите по четыре!
— На Гитлера! — снова зашумели люди, стоявшие на тротуаре.
Заключенные двинулись, они выходили, строились по четыре в ряд, полицейские еще немного отступили, держа винтовки на изготовку, только красномордый не унимался:
— Выходите, но не задерживайтесь, выходите, только не задерживайтесь!
Заключенные шли, их становилось все больше. Построенные четверками, в тюремной одежде, они выглядели как солдаты еще неизвестного рода войск. Геня смотрела на них с лихорадочным волнением, она искала лица, знакомые по той, памятной забастовке. Не нашла.
— Коммунисты, — произнес рядом с ней врач; но сказал это так удивленно и задумчиво, словно впервые их увидел.
Колонна прошла мимо них, только тогда двинулась и Геня. Она побежала следом за колонной, вместе с усатым мужчиной и детишками. Полицейские остались у ворот.
Геня бежала и выкрикивала фамилию, написанную на пакете:
— Кучинский! Кучинский!
Заключенные свернули в первую же боковую улицу и остановились. Она пробилась в самую гущу, расталкивала их, кричала. Несколько женщин уже нашли своих, прижимались к серым халатам, гладили бритые худые затылки. Кучинского в толпе не оказалось, кто-то сказал, что его два дня назад перевели куда-то в другое место. Геня огляделась, она не знала, что делать с передачей, увидела фантастически худого арестанта и сунула ему в руку пакет.
— Что вы, товарищ!
— Берите, берите, это от Нарембских, у них старшего посадили в Березу!
Тут Геня вспомнила, что Игнаций уже два часа лежит дома один, и собралась уходить, но вдруг увидела молодого человека, который выступал возле тюрьмы. Она протиснулась к нему и дернула его за руку.
— Скажите, что нам делать? Меня муж прислал, он работал у Гелёрта, после забастовки…
— Сейчас, сейчас, товарищ! — Он закончил разговор со своими спутниками и повернулся к ней. — Как что делать? Защищать Варшаву!
— Это я знаю! Только чем? И кто? У нас все убежали, войска очень мало…
— Вы откуда?
— Мы с Охоты…
Он записал ее адрес, обещал, что вечером кто-нибудь к ним придет.
— А теперь, сами понимаете, мы только что вышли из тюрьмы, должны раздобыть гражданскую одежду, узнать, что происходит…
— Что происходит! — загорелась Геня. — Известно, что происходит. Все поудирали, фараоны, чиновники — все ихнее правительство! Что им Варшава! Погрузили барахло, только их и видели!
Наконец Геня ушла, не очень твердо веря, что молодой человек выполнит обещание. На улицах усилилось движение, но, увы, по-прежнему грузовики и легковые машины тянулись за Вислу. И пешеходов было немало, с рюкзаками, чемоданами. Пока Геня добралась до своего дома, она растеряла остатки зародившейся было надежды.
На последнем повороте перед их домом Геня увидела груду камней и мешки с песком. Несколько женщин тащили пустые ящики, две-три рыли окоп, одна ломом выковыривала булыжники из мостовой, впрочем, делала она это довольно неумело.
— Привет, бабье войско! — крикнула она им в сердцах. — Ну и перетрусил бы Гитлер, если бы вас увидел.
Женщины не особенно вежливо ответили ей:
— Не мели языком, лучше помогла бы!
Но Гене все опротивело после того, как она нагляделась на машины и на людей, удиравших за Вислу.
Игнаций обрадовался ее приходу. Его очень взволновал рассказ о том, как вышли из тюрьмы заключенные, а услышав, что люди продолжают драпать, он даже прикрикнул на жену, зачем распускает нервы, будто знатная дама. Но вечером к ним никто не пришел, и тогда Игнаций тоже скис. Геня сидела у окна и спорила с ним, где горит, на Желязной или на Товаровой. Соседки уверяли, будто немцы появились в районе Воли. Она смотрела на улицу, говорила о пожаре, а на самом деле со страхом поглядывала, не пришли ли немцы. Было около десяти, она уже постелила Игнацию на ночь постель, и тут в дверь постучали:
— Товарищ Кравчик?
Они не знали человека, который вошел, в темноте разглядели только, что он худой, высокий и сутулится.
— Я от товарища Эдварда, — сказал гость. — Тут ваша жена…
— Ах! — обрадовалась Геня. — Значит, он не забыл… Знаешь, Игнац, это тот, который с полицейскими разговаривал…
— Товарищ Эдвард не мог забыть! — заметил высокий. — Ну ладно, рассказывайте, что у вас происходит.
Они стали рассказывать. Гость вздыхал, причмокивал языком. Геня ему сообщила, что Драпала достал в аптеке две, бутылки спирта, одну сегодня выдул, другую оставил на завтра, уверяет, будто в трезвом виде не сможет примириться с гитлеровским господством.
— Что касается солдат, — продолжала Геня, — то их нет. А мужчины ушли, один Драпала на весь док остался, только вы уже знаете, какой от него толк. Офицеры отмалчиваются или велят нам заниматься стиркой…
— Не народная армия, — вздохнул высокий. — Не то что в Мадриде…
— В Мадриде! — подхватил Игнаций. — Там было народное государство, так ведь?
Высокий подтвердил:
— Там была партия, организация.
— И они защищались! Я помню!.. — У Игнация дрогнул голос. — А мы…
— Мы тоже должны. Как в Мадриде!
— Эх! — Игнаций только вздохнул. — Я тоже так думал. И даже у нас кое-что заваривается. Но как пустились в бегство…
— Так что? — удивился высокий. — Кто убежал? Правительство, полиция… Народ остался!
— Народу тоже немало ушло! Как стали призывать…
— Народ остался. Немногие ушли, да и те вернутся. Мы должны действовать организованно. А в том, что правительство сбежало, ничего странного нет. Какое им дело до Варшавы! Народ…
— Народ. Верно, что народ. Только я спрашиваю себя, с чем он пойдет. Танки даже пулей не возьмешь, а у нас и плохоньких пистолетов нету…