Чтение онлайн

Читал Скударь дальше на одном дыхании.

«Рюрь, ты бы видел ее глаза. Это были счастливые, отчаянные, отрешенные от мира земного глаза. Такие, бывают только у влюбленных. Синеглазка вырвалась на волю. Ей было не до меня, не до тебя, и не до твоих проблем, о которых она еще не знает. Она купалась в нежданно дарованной свободе. С одной стороны ты дал ее, с другой стороны – я, а кузнец ее счастья, вон он там курит на улице. Но как красиво она облекла все это в ироничные и торжествующие слова. Оказывается, поделиться или совсем отдать своего мужчину, на которого ты имеешь законные права – это оказать ей любезность.

Я хотела ее немного осадить и сказать, что впредь для любезностей, у них с Лешкой есть место на Тишинке, но не стала портить им медовый месяц. Может правда ничего не было? Все равно скоро она окунется в житейскую прозу, и тогда придется ей быть крепкой натурой, чтобы самостоятельно плыть по океану соблазнов, и в первую очередь тяжелых, житейских забот.

А она у тебя, несмотря на выспренний слог и желание казаться умной женщиной, обладает всего лишь одним неоспоримым достоинством, она необычайно обольстительна и аппетитна. Пришлось, сказать ей, что мы обе умные женщины, а женский ум не каждый мужчина оценит.

– Это вы, милочка верно заметили. У мужчин только одно на уме. – подбила она баланс нашему разговору. Она меня милочкой называет.

В этот раз мы не стали касаться скользких тем, как быть нам дальше. Мне было не этого. Она, твоя белорыбица, похоже, заглотнула крючок вместе с грузилом. Я могла свободно вздохнуть.

Надо было расходиться по разным сторонам. Я спешила к тебе и вдруг услышала сзади ее шепот.

– Может быть, ее подвезем?

Я и не знала, что у нее есть своя машина. Грех ей на тебя обижаться. Но чтобы соблюсти все приличия, Лешка сказал, что они, мол, заедут на станцию техобслуживания, и если я хочу, чтобы меня подбросили …

Я отказалась. В тот момент я только тебя хотела видеть. Талант у тебя влюблять в себя женщин. Знай, что после получения телеграммы, к тебе приеду я. Приеду попозже. Я хочу с тобой побыть одна. А Клавдию свою не суди. Она живой человек. У тебя не Клавдия есть, а я. Была, есть и буду!»

«Не хочу я мешать прозу жизни, и ее поэтически минуты. Пишу с другим настроением, у тебя, ночью. Ты, мой любимый, спишь. Ровное дыхание у тебя. А я подперев щеку локотком, с грустью любуюсь тобою.

Пустынна, будет без тебя земля. Одиноко будет мне. Душа моя, обитель страха и печали, и плачет, и поет.

Любимый, ты уходишь, подарив мне тончайшее чувство любви. Как же я его боюсь расплескать, как благодарна тебе, любимый мой. Все мы гости в этом мире. Вот и подбит баланс недолгой жизни. Уходишь ты, уйду и я. Не родился еще тот борец, кто время положил на лопатки. Бороться с ним напрасный труд. Наши ночи отлетают, словно осенью птицы, скоро и последняя стая двинется к Югу. Ты тоже скажешь, пора…

Я не прощаюсь.

Жди меня, я приеду. Приду к тебе с букетиком цветов, и в память о нашей любви, скажу: здравствуй любимый, здравствуй мой единственный, мой дорогой. Букетик будет скромный, а дама, когда откинет вуаль, печальная. Ты хотел, чтобы я вуальку носила, приеду в вуальке. Пока жива я, верь мне, ты не будешь одинок. О господи, сейчас заплачу. Не могу больше.»

В этом месте на письме Скударь увидел водяные разводы. Заплакала.

«А еще мне постоянно грезится несбыточный сон, что ты уедешь сейчас и вернешься на белом коне. Именно на белом.

Прими мой горький поцелуй. Очарованный месяц утекает, скоро ничего не останется. Останется одна тоска небытия, а сердце превратится в камень. Ты скоро проснешься, я буду весела, а сейчас, позволь, я чувствую, как тихая тоска смертельной удавкой сжимает горло. Смертельная, глухая тоска. Почти все ночи я не сплю, глажу и глажу твои волосы. А утром вечность заглядывает к нам вместе с солнцем.

Я постоянно думаю, что такое счастье? Любовь?

Но короткий миг нашей любви, и тот наполнен горечью. Приходишь в себя, а вокруг чужой, холодный мир, в котором гость ты, миг ты, а мир огромен, и ему нет никакого дела до до каждой пылинки.

Как тяжело тебе, наверно, притворяться и молчать, тая свою беду! А мне ты думаешь намного легче?

Дышит еще наша кровать, жаром крепких объятий, пожаром поцелуев. Уста, хранят взаимную нежность твоих жадных губ. Вот он ты, рядом. Откуда же тогда, эта иступленная тоска и щемящая грусть?

Наша любовь…

Нож гильотины скоро упадет. Пощады нет. Впереди бездна, пустота и мрак.

Но знай, любимый, наша горькая как полынь, любовь, не будет стоять у позорного столба. Место ее в весеннем саду, на тихом берегу реки, в духмяных полях, и в моем сердце. Есть для нее там уютный уголок.

Ты спишь, а я одна, встречаю, у окна, рассвет. Гаснут далекие звезды.

Сладко, тихо и божественно с тобой.

Горят мои щеки, горю вся я. Я расцвела с тобой, любимый мой. Не каждый сможет пронести свое чувство незамутненным, через долгую жизнь. Не разменялись мы с тобою на мелочи. Благодарю тебя, за несказанную любовь, мой милый.

Я вижу, ты ищешь рукою меня. Я иду к тебе, желанный мой. Мой ненаглядный, я здесь!»

– На смотри, что у тебя в брюхе забыли! Ничего у тебя там не было.

Врач кинул, на тумбочку рядом с кроватью Рюрика резиновую перчатку и продолжил.

– Хорошо, что в тебе хоть закваска мужская, а то мог бы сдуру на себя и руки наложить! Ничего, теперь будешь жить до ста лет!

Рюрик повернул набок тяжелую, только что начавшую отходить от наркоза, налитую свинцовой тяжестью голову и посмотрел на небрежно брошенный предмет. На поверхности тумбочки, рядом с чашкой лежала обычная резиновая перчатка. Врач постарался его успокоить.

– Бывает! И ножницы бывает забывают, и скальпели! Но их хоть под рентгеном видно. А эта резина осьминогом расползлась по животу, вот ее за метастазы и приняли. Лежи, я к тебе еще зайду. Вовремя ты заявился, через пару дней и я бы не помог, заражение началось бы.