Чтение онлайн

— Надо было тогда же все бросить. Сказал бы, что вот, мол, тебе удалось сделать то-то и то-то, а дальше пусть уж местные власти сами о лесах заботятся. Сложил бы с себя обязанности представителя и уехал отсюда. Тогда бы и в провинции зашевелились. А ты решил сам все довести до конца, рассчитывая на людскую благодарность, — вот и попал в беду. Я думаю, тебе пора образумиться. Займись каким-нибудь выгодным делом...

— Выгодным! Разве я старался ради выгоды? Разве для этого потратил я целых восемь лет? Знаешь, как мне порой бывало трудно. Тогда я шел поздно ночью к мосту Нидзюбаси и читал стихи. Читал и плакал.

У Морихико и сейчас текли по щекам слезы.

— Конечно, во всем виноват я сам. Такой уж у меня характер — раз начав что-нибудь, я не могу бросить на полдороге. Там, на родине, они не понимают меня. Они просто не в состоянии понять. И я не обижаюсь на них. Но я уверен, через сто лет люди будут с благодарностью вспоминать мое имя.

— Ну, если понимать дело таким образом, тогда ты обязан довести до конца эту историю с лесами. А как это практически осуществить, я просто не представляю себе...

— Я решил скопить денег. Мне придется очень много работать сейчас.

— Тебе будет трудно. Ты ведь не из тех, кто видит в работе только источник обогащения.

— Это верно. Но до сих пор я просто не думал о деньгах. Теперь я буду о них думать. И я уверен, что сумею скопить достаточно.

— Боюсь, как бы и ты не пошел по пути Минору. Я все время чувствую рядом присутствие отца. Что ни начнешь делать, чем ни займешься — он все время здесь. Ты никогда не чувствовал этого?

Морихико молча смотрел на брата.

— А я постоянно ощущаю этот гнет, — уныло продолжал Санкити. — Сестра Хасимото исстрадалась в одиночестве. Ты — живешь без семьи, год за годом торчишь в этой гостинице. Я — забился в доме под крышу, голова пухнет от работы, а толку никакого. Чем наша жизнь отличается от тюрьмы-чулана старого Тадахиро Коидзуми? Одряхлела семья — и повисла на наших плечах.

— Это верно.

— Я не хочу больше так жить. И тебе я собирался сказать...

— Подожди... Мне скоро пятьдесят. Если в пятьдесят лет окажется, что из моих планов ничего не вышло, я все брошу и уеду в деревню, куда угодно. А пока подожди...

— Да нет, ты не понял меня!

— Ну хорошо, перестанем об этом. Так ты, значит, не можешь мне сейчас помочь?

— Попробую что-нибудь придумать. Я тогда дам тебе знать.

— Мне нужно знать сейчас, могу я рассчитывать на твою помощь или нет, — твердо сказал Морихико и, переменив тон, добавил: — Ты пришел сегодня ко мне, чтобы поучить меня уму-разуму? Вот ведь забавно, а?

Морихико громко рассмеялся.

Санкити ушел от брата в девятом часу. Всю дорогу домой он думал о Морихико. Беря у мужа пальто и шляпу, о-Юки спросила:

— О чем же вы так долго говорили?

— О деньгах, о чем же еще?

— Прав был отец. Знаешь, что он сказал про тебя: «Слишком твой муж печется о своих братьях».

Дождь, ливший с полуночи, утром сменился легким снежком.

Днем Танэо и Синкити водили в баню. Потом о-Юки вымыла Гиндзо. Она вернулась из бани последняя, шла по мокрой дороге одна,’под зонтиком. Со светлого неба белым пухом медленно падали снежинки. О-Юки была одета легко. Но тело ее после горячей ванны приятно горело, и она с наслаждением вдыхала свежий, пахнущий весной воздух. Снег падал на сухую, горячую кожу, приятно холодил ее. Кое-где белели мокрые крыши.

— Долго же ты мылась, — проворчала мать.

— Я ведь и детей вымыла, — возразила о-Юки и прошла на кухню.

Она смочила холодной водой разгоряченное лицо. Посмотрелась в большое зеркало на комоде, воткнула в волосы над ушами тонкие самшитовые гребни.

— Вы только что из бани, тетушка? — раздался голос Сёта. Не останавливаясь, он поднялся по лестнице наверх. О-Юки и не заметила, как он вошел.

— Вот и отлично, что заглянул, — встретил Санкити племянника.

— Мне, кроме вас, не к кому и пойти.

Сёта, не снимая длинного голубого шарфа, сел перед Санкити. В застекленные сёдзи были видны мокрые стены домов, улица. Вечерело. У Сёта было то выражение лица, какое появлялось у него, когда его тянуло к Мукодзима.

— А снег-то сегодня весенний, — заметил Сёта.

— Знаешь, я вчера был у Морихико. Мы с ним долго говорили о всякой всячине. И, между прочим, о деньгах. Я попробовал намекнуть, что ему лучше вернуться в деревню. Мы говорили с ним с трех часов до восьми...

— Ого, вам вчера досталось. Я-то знаю, что такое говорить с дядей Морихико подряд пять часов.

— Удивительное дело, мы на многие вещи смотрим по-разному. Я стараюсь его убедить, но мои слова просто не доходят до его сознания. Очевидно, я не умею ясно выразить свою мысль. Из всего разговора он понял только, что я хочу, чтобы он уехал из Токио и поселился в деревне.

— Ишь чего захотели! Дядя Морихико всегда будет жить в первоклассной гостинице, да еще в самом дорогом номере. Ходить в сандалиях, копаться в земле и на досуге размышлять о бренности бытия — нет, этим его не заманишь в деревню.

— Да, внешне он кажется совсем простым, а приглядись к нему — аристократ до мозга костей. Впрочем, удивительного ничего нет — ведь он родился в знатной семье. Все замашки у него такие. Стоит кому-нибудь рядом попасть в трудное положение, он, конечно, тут же скажет: что, мол, в том за беда, я как-нибудь помогу... Вылитый предок.

Дядя и племянник вдруг поняли, что все сказанное о Морихико относится в не меньшей степени к ним самим. Им даже почудился в комнате запах тления, ветхой старины, как бывает в домах, где ютятся осколки древности.