Семья
Шрифт:
И Валентин уже ухватился за строчку «Словно танк, в бой ведет Семиухо, в бой за уголь тяжелый комбайн...»
Пришла Нина Павловна.
— Валентин, — ужинать, — тихо позвала Галина, открывая дверь комнаты.
— Некогда... После... — даже не обернулся Валентин. В комнате было накурено, легкий дымок потянулся через раскрытую дверь в кухню. Чувствуя на себе взгляд Галины, Валентин не мог скрыть раздражения, хмуро скомкал лист и посмотрел на нее:
— Извини, Галя, но сейчас мне не до ужина.
И снова перо заскрипело на бумаге. Пожав плечами, Галина закрыла дверь.
— Пишет? — перехватила ее недовольный взгляд Нина Павловна. — Ну и пусть пишет. Не мешай ему. Наш Саша, когда стихами занимался, целыми днями в саду пропадал.
Галина подумала, что мать оправдывает Валентина, и ей захотелось открыто возмутиться, высказать все, что накопилось на сердце. Но она тут же спохватилась: «Нельзя! Маме хватит и своих забот, к чему тревожить ее?»
А то тяжелое, что не было высказано, стало вдруг особенно резко ощущаться. Когда она и мать молча ушли из кухни и сели проверять тетради, Галина уже едва-едва сдерживала себя.
Она включила приемник. И лишь только послышались первые звуки печальной песни, Галина наклонила голову, сжала зубы, но удержаться уже не могла и разрыдалась...
— Что ты, Галя?! Дочка, ну что ты? — Нина Павловна подошла и стала гладить Галину по голове, а у самой по щекам катились слезы: она уже раньше заметила, что назревает ссора дочери с Валентином. Муж жену может не понять, но матери, с ее любящим, тревожным сердцем, не надо объяснять причину своих слез. Галина затихла под теплой материнской рукой, перестала всхлипывать, ей захотелось спать, спать, спать... Проснулась она еще до полуночи. Горел свет, слышался неторопливый разговор.
— Люди тянутся к знаниям, и это Валентин, очень чистое, благородное стремление, — говорила Нина Павловна. — Мы с Галиной помогли бы тебе, пока ты учишься. Я понимаю Галину не только как ее мать, она тебе плохого не пожелает. Почему бы, действительно, не пойти тебе в горный техникум?
— Эх, все,это не то, — со сдержанным раздражением сказал Валентин. — Опять же я буду словно на подачках.
— Какие же это подачки, — обиженно произнесла Нина Павловна. — Очень уж своеобразные понятия у тебя, Валентин, обо всем.
— Ну вот, я так и знал, — махнул рукой Валентин.
В комнате снова повисло беспокойное молчание. Слышно, как с сухим звоном отстукивают часы: тик-так, тик-так... так... так... Скрипнул стул. Это поднялся и бесшумно зашагал по комнате Валентин. Вот он подошел к кровати, остановился, Галина плотнее сомкнула веки, догадываясь: смотрит на нее.
— Да... — вздохнул Валентин и повернулся к матери, — человек обязан строить свое счастье сам, сам — наперекор всему! Но в чем заключается оно, человеческое счастье? Вы вот говорите — будешь техником. А разве в этом все необходимо, чтобы я был счастлив? Наоборот, чувствую — не то мне нужно. Я с большой охотой пошел бы к станку, в шахту, потому что там-то и есть настоящий труд. Я вот посмотрел сегодня на Клима Семиухо, и мне стыдно за себя стало: мой, пожалуй что, одногодок, а какие дела творит? А я... на побегушках или... за парту. Эх!
И опять — молчание.
— Тебе видней, Валентин... — разорвал тишину дрогнувший голос Нины Павловны. — Только не забывай и о Галине, о жене своей. Вам век жить, вам и думу думать, как говорится.
«Век жить... Целый век», — подумала Галина, и в ее воображении слово «век» вытянулось вдруг во что-то неясное, огромное, которому трудно представить конец. И в этом «веке» живут они с Валентином, живут, по-видимому, очень долго, потому что сам-то век ведь тоже огромен.
Хотелось думать и думать, но сон незаметно подкрался к Галине, сковал мысли, и она снова уснула.
Когда Галина ушла в школу, Валентин еще спал.
Город просыпался. Жизнь пока кипела еще только в той стороне, где курились синей дымкой терриконы шахт и стоял завод врубовых машин. Из-за кирпичной заводской стены раздавался резкий металлический скрежет, гулкие удары железа да редкие покрикиванья маневровой «кукушки».
Небольшие, похожие на скатанные клочья белой ваты редкие облака были окрашены в бледно-розовый цвет.
«Какое сегодня хорошее утро, — оглядываясь, подумала Галина, — день, будет, вероятно, погожий». Мысли ее незаметно перенеслись к школьным делам: сегодня контрольная работа по арифметике.
«Хотя бы все прошло хорошо, — вздохнула Галина и, поймав себя на том, что боится за ребят, мысленно рассмеялась. — Обещала быть спокойной, а не выдерживаю обещания... Буду спокойной».
— Галина Васильевна! Здравствуйте! Вижу из окна, что вы идете, и думаю, почему так рано в школу?
Галина смутилась. Она никак не ожидала встретить в этот ранний час Бурнакова.
— Благодарю случай за эту встречу, — широко улыбался Борис Владимирович, подходя к Галине, а в мыслях его промелькнуло: «Кто-то заставил бы меня стоять битый час, ожидать тебя, если бы не знал, что уж сегодня-то мы будем самыми ранними и самыми одинокими попутчиками».
— А вы почему рано? — скосила на него глаза Галина, с любопытством отмечая, как свежо, почти юно выглядит сейчас Борис Владимирович. «А ему, кажется, уже за тридцать», — подумала она.
— Ассистент... — шутливо вздохнул Бурнаков. — И представьте себе, напросился к вам в класс... Глафира Петровна на вас все еще в обиде, ну я и решил быть вашим вечным заступником... А то она прислала бы кого-нибудь из «чернокнижников», лишняя морока была бы...
Галина рассмеялась:
— Каких «чернокнижников»? Строгих ассистентов?
— Да, да... Тех, которые даже в своей фамилии, когда расписываются, ищут ошибки.
Борис Владимирович остер на язык. А сегодня он был определенно в ударе, и Галина созналась себе, что Бурнаков — очень интересный собеседник.