Чтение онлайн

За обещанные Унковским изрядные деньги Левко приехал в Чигирин и поведал послу, что истинно — жил он с князем Шуйским на одном дворе, не раз видел его с Адамом Григорьевичем Киселем и слышал, что князь — близкий Выговскому человек.

Унковский посулил Левко немалую дачу, чтобы он, Левко, Тимошку каким-либо питьем опоил или чем-либо окормил до смерти. И мещанин Левко, потребовав часть денег вперед, пообещал Василию Яковлевичу вора Тимошку уморить.

После того, как Хмельницкий ушел в поход, Тимошаи Костя жили то у Самуила в Лубнах, то у Киселя в Киеве.

Узнав, что в Чигирин приехал царский посол, Анкудинов и Конюхов поехали туда же, нимало не опасаясь, ибо правил всеми делами в Чигирине их друг Иван Выговской. И на этот раз Тимофей хотел доподлинно выведать, что надобно здесь московскому послу.

Генеральный писарь принял Тимошу, как и прежде, душевно и приветливо:

— Ты, князь Иван, на меня будь надежен и Василия Унковского нисколько не страшись. Здесь я хозяин. Если кому и надобно чего страшиться — то не тебе.

В конце разговора Выговской сказал, где стоит посольство, и Тимоша, оставив коня во дворе Выговского, пошел к посольскому дому. Возле дома встретил он двух слуг Унковского и, назвавшись торговым московским человеком, легко затеял с ними беседу о Москве, о дороге в Чигирин, о местных делах. Нашлись у собеседников и общие знакомые: знал Тимоша свояка Унковского, думного дьяка Михаила Данилова, знал и нескольких торговых людей средней руки.

По совету Выговского Анкудинов направил к московскому послу одного из своих слуг, назначив Унковскому на завтра в полдень свидание в церкви.

Тимоша и Костя весь остаток дня советовались, как им вести себя с послом и что говорить. И хотя и решили стоять на прежнем, покоя в душе ни у того, ни у другого не было.

Тимоша заснул под утро. Снилась ему Вологда, мать, владыка Варлаам, табуны в ночном.

Проснувшись близко к полудню, Тимоша вспомнил ответы рукописного сонника или же «Снов толкователя», что видеть лошадь — ко лжи, а многих лошадей — ко многим вракам. Видеть же попа — к несчастью. И закручинился. Но здесь в дверь постучали и на пороге появился Борис Тимофеевич Грязново, близкий к гетману человек, муж великого разумения. Был Борис из старого дворянского рода и бежал к гетману Богдану, рассорившись со всеми своими родственниками и свойственниками, коих считал много глупее и ниже себя. Бит Борис горд, ни перед кем шапки не ломал, знатность рода не ставил и в грош, и превыше всего ценил ум человека — будь то холоп или князь.

И потому к Ивану Васильевичу Шуйскому испытывал Борис большую приязнь.

Узнав от Выговского о предстоящем свидании Унковского с Шуйским, Борис поспешил к своему приятелю с тем, чтобы укрепить его добрым советом.

Тимоша, увидев Грязново, обрадовался.

— Добрая примета на весь день, когда добрый человек с утра в дом жалует, — сказал он приветливо. Грязново склонил голову, сказал, добродушно ворча;

— Чего это ты, князь, подобно старухе-богомолке о приметах баишь, али худой сон видел?

— Видел, — простодушно признался Тимоша, широко улыбаясь.

— Не о снах да приметах надобно тебе думать. О яви нонешней подумай, — так же ворчливо продолжал Грязново. — Тебе ныне с дьяволом встретиться надлежит и ты духом будь крепок, а умом ясен. И ни на какие его слова отнюдь не прельщайся. Не для того царь послов да гонцов то в Варшаву, то в Чигирин, то в Киев шлет, чтоб тебе милость свою явить — не сын ты ему — супостат. И ты это знай, и ни единому слову Васьки Унковского не верь.

— Да нешто я дитё, — обидчиво возразил Тимоша.

— Знаю, князь Иван, что и умен ты и осторожен, но чем чёрт не шутит, когда бог спит? — засмеялся Борис.

Когда Анкудинов пришел в церковь, Унковский был уже там. «Видать, тебе увидеться со мной не терпится больше, чем мне с тобой», — подумал Тимоша, вглядываясь в бледное, благообразное лицо царского посла.

Унковский тоже неотрывно глядел в лицо Анкудинову — сурово и спокойно. Оба они сразу же узнали друг друга: хотя и не часто, но встречались в московских приказах по разным бумажным делам.

Тимоша, войдя в церковь, снял шапку, и получилось, что он вместе с угодниками божьими заодно приветствует и Василия Яковлевича. Унковский в ответ еле наклонил голову. Не называя Анкудинова ни по фамилии, ни по имени, Унковский сказал:

— Надобно тебе ехать в Москву.

— Кому это надобно? — спросил Тимоша дерзко.

— Великому государю Алексею Михайловичу, — ответил Унковский с сдерживаемым раздражением.

— Пошто я ему занадобился? Ай жить без меня не может?

— Ты, Тимофей, не дури. Если государь велит — сполняй. Много ты дурного ему учинил, но он все то тебе прощает. А не поедешь, — голос Унковского стал строгим и пугающим, — достанем тебя силой и привезем, где бы ты ни обретался.

— Да зачем я ему — государю? Ежели он меня простил, для чего же меня в Москву требовать? Для награды? — в голосе Анкудинова звенела все та же насмешливая струна, с самого начала раздражавшая Унковского.

— Не холопье дело — рассуждать! — взорвался посол. — ТЫ прежде исполни, что тебе велено, а потом уж увидишь — зачем да почему.

— А я сызмальства в дураках не ходил, и холопом себя никогда не считал! По мне, тот — холоп, кто себя таковым сам понимает, будь он хотя бы боярин, князь, или государев посол!

— Вот как ты заговорил, христопродавец! — покраснев, будто от удушья, закричал Унковский. — За сколько Серебреников продал народ свой, Иуда?!

— Это ты будешь о народе радеть, благодетель? — по-прежнему тихо, но уже без насмешки, а с еле сдерживаемой яростью спросил Анкудинов. — Ты будешь мне говорить о народе? Да вы его десять тысяч раз ограбили, обездолили и продали — ты, твой царь и вся ваша воровская ватажка!

Вы потому и боитесь меня, что я давно вас всех раскусил: понял, какие вы народу отцы и защитники. — Оттого-то и нет вам покоя, оттого-то и ловите вы меня, да только не поймаете. А я до вас когда-нибудь доберусь. Помяни мое слово, холопья душа — господин посол. И тогда не ждите у меня пощады, не будет её вам — народ не даст.

Тимоша повернулся и выскочил из церкви.

Сердце его гулко билось, он тяжело дышал от обиды и ярости, и в мозгу у него все время крутилась одра и та же фраза: «Никогда и ни за что не стану я больше переговаривать с царскими холуями. Никогда и ни за что».

После свидания в церкви рассерженный и вконец раздосадованный Унковский ещё раз призвал к себе Левко, называя его, впрочем, на московский лад Лёвкой, и из собственных рук дал готовому к убийству мещанину ладную пищаль — сверх посула, хотя и пищаль стоила немалых денег. И с той пищалью Левко ежедень крутился около Тимошиного двора и прятался у дороги, но жил вор очень бережно и казаков возле него было прикормлено много, и Левко, отчаявшись убить Тимошку из пищали, решил подыменщика отравить. Да только не знал, как к тому деду подступиться. И страшась потерять обещанную ему великую мзду, пошел напрямки.