Семиклассницы
Шрифт:
— О чем? — спросила Люда?
— Ну, вот о том, как мы теперь будем, — объяснила Наташа.
И всем было понятно, что быть, как раньше, больше нельзя. Девочки уселись на парты, поджав под себя ноги. Маня-усердница подперла кулаком подбородок и сказала мечтательно:
— Стал бы у нас самый замечательный класс! Все бы дружили! Вот бы хорошо!
— Конечно! — поддакнула рассудительная Лена. — А то как-то стыдно, если кто-нибудь двойки получает. Борька и то удивляется. Он нас сознательными считает.
Но Вале Кесаревой не давала покоя математика.
— Девочки, если обещали Захару Петровичу, как же теперь быть? Ведь он каждый день вспоминать будет.
Наташу все еще не оставляло возбуждение, и она заговорила быстро и весело:
— Я смогла? Смогла. Значит, все могут. А если кому трудно, помочь, думаете, нельзя? Верно, Женя?
— Ве-ерно, — кивнула Женя.
— Главное, мальчишкам нос натянуть бы, — прервала Люда.
Люде больше всего хотелось удивить мальчишек.
— Только давайте, — предложила Кесарева, — предупредим Захара Петровича, чтобы держать план в секрете.
Перед уходом домой Люда с Валей пошли в учительскую предупредить Захара Петровича. Дверь в учительскую была полуоткрыта, Люда осторожно заглянула в щелку.
Захар Петрович стоял в шинели посреди комнаты и, постукивая палкой об пол, говорил Дарье Леонидовне:
— У нас такое дело, что начинать надо с маленького. А иной раз и с шутки. Да. Вам это ясно?
«Батюшки! — испугалась Люда. — Он, кажется, и здесь всех отчитывает. Ой, страшно! Ничего не скажу. Ни за что не скажу!» Она осторожно, чтобы не скрипнуть, прикрыла дверь, и со всех ног пустилась догонять подруг.
Даша сидела, опустив голову, и задумчиво водила пальцем по обложке журнала. Захар Петрович видел ее русые гладкие волосы, разделенные на прямой пробор, родинку на кончике уха и тонкую, почти детскую шею.
— Дашенька, вас любят ученицы? — спросил он.
Даша подняла голову.
— Захар Петрович, — сказала она, не отвечая на вопрос, — у меня на уроке никогда не бывает так тихо, как у вас. Объясните, почему на ваших уроках тишина?
— Ох, Дашенька, — возразил Захар Петрович, — доживите до моих лет, превратитесь в такого старого крокодила, как я…
Он сдвинул над переносицей брови, и лицо его приняло привычное суровое выражение.
— Если вы не умеете математически мыслить, вы ничего не умеете, — произнес он строгим тоном, опустив нижнюю губу, и Даша представила себе Захара Петровича перед безмолвным классом.
— Поменьше воды. Математика требует точности, — продолжал он ворчливо и вдруг засмеялся. — Поняли? Попробуйте-ка у меня пошуметь. А? Страшновато?
Даша тоже рассмеялась, а Захар Петрович сказал:
— Я научу их математику. Наверняка. Но другому, самому важному, научите их вы, хотя они и шумят иногда у вас на уроке. Это так же верно, как то, что из одной точки на прямую можно опустить только один перпендикуляр.
VIII
На следующее утро Тася явилась в класс задолго до звонка. Свой школьный день она начала, по обыкновению, с того, что разложила на парте учебники, полюбовалась чистенькими обложками тетрадей, проверила, на месте ли промокашки, потом живо убрала все свои вещи и оставила на парте только бумажку, сложенную треугольником. Тася целиком была поглощена рассматриванием этой таинственной бумажки. В поведении Таси не видно было и тени раскаяния за вчерашнюю ссору с классом.
Девочки наблюдали за ней.
Люда не вытерпела. Она неслышно подошла и выхватила у Таси из-под рук ее загадочную бумажку. Но Тася не пошевелилась. Казалось, она только и ждала, чтобы кто-нибудь схватил у нее записку. Она отвернулась к окну и равнодушно запела: «тра-ля-ля». Люда отскочила на всякий случай на середину класса и прочитала:
Вам бы языком болтать,
Да салфетки вышивать,
Да танцульки танцевать,
Где уж вам нас перегнать.
Теорему доказать
И уравнения решать.
Курице за танком не угнаться,
А девчонкам с нами не сравняться.
Люда сразу утратила дар слова. Тася смотрела в окно и беспечно напевала.
— Слушай, ты, — сказала наконец Люда, — птичка-певичка…
— А ты сова. Тра-ля-ля!..
— Я тебя дело спрашиваю. Признайся, кто написал?
— Федька Русанов написал, Тра-ля-ля! Тра-ля-ля!
— Откуда Федька узнал? Как он посмел?
— Так и посмел. Тра-ля-ля. Я рассказала, а он написал. Он теперь будет поэтом. Тра-ля-ля. Он еще и не такое сочинит.
Чудовищная дерзость новоявленного поэта привела девочек в такое негодование, что Анна Юльевна, которая пришла на урок с непоколебимым решением на всю жизнь втолковать своим ученицам особенности спряжения неправильных глаголов, сразу поняла рискованность своего замысла. Из глубины класса к учительскому столу неслись шорохи, сдержанный шепот, подозрительные скрипы парт, и главное — Анна Юльевна видела рассеянные и отсутствующие глаза. Тем не менее Анна Юльевна решила не отступать от намеченного плана и, поправив шаль на зябких плечах, приступила к объяснениям.
— Тихо! То, что вы узнаете сейчас, чрезвычайно важно, — сказала она.
Вступление не произвело впечатления.
Шорох непонятного волнения не стихал в классе.
Уже подойдя к доске, Анна Юльевна увидела безмятежные ясные глаза, устремленные на нее со спокойным вниманием. Тася не изменила своему обыкновению и на этот раз. «Какая приятная девочка», подумала Анна Юльевна и за все время своего объяснения обращалась мысленно к «приятной» девочке, пренебрегая неспокойностью класса. Но когда, закончив объяснение, Анна Юльевна решила проверить, усвоено ли оно, «приятная» девочка проворно опустила глаза вниз. Подозрение шевельнулось в сердце разочарованной учительницы.