Седой
Шрифт:
…проводница последний раз тряхнула его за плечо:
— Дома доспишь, солдат!
В проходе уже стояли с чемоданами, за окном в сером утреннем свете плыли дома.
Иванов вышел на перрон и в толпе двинулся к вокзалу, уступая дорогу носильщикам с грохочущими железными тележками.
Он наугад шагал по арбатским переулкам, еще не проснувшимся, серым, малолюдным. У подъездов, двумя колесами на тротуаре, стояли вереницы машин. Шумно дыша, пробежал жилистый старик в красных спортивных трусах и кепке с длинным козырьком.
Иванов долго звонил в дверь в старом темном подъезде с крутыми пролетами. Наконец в квартире послышались легкие шаги.
— Кто там?
— Свои.
Дверь чуть приоткрылась на цепочке, Алла стояла босиком, придерживая на груди халат.
— Не узнаешь, что ли?
— Олежка! Ты?
— Войти можно?
— Вернулся! — Алла открыла дверь, обхватила его за шею. — Что ж ты телеграмму не дал?
— Не успел, — Иванов безучастно смотрел ей за спину.
— Позвонил бы хоть с вокзала… — Алла отстранилась, быстро жадно разглядывая брата. — Постой, да ты седой совсем!
— Не совсем. Чуть-чуть.
— Олежка! Господи, как я рада! Ну что ты неживой какой-то! Я думала, вы толпой нагрянете, с песнями… Да ну тебя! Как с похорон. Ты никогда радоваться не умел, улыбки не выдавишь… Ладно, ты мойся, а я пока соображу чего-нибудь.
Она пустила воду в ванной. Иванов бросил вещмешок в угол, повесил китель рядом с куртками сестры, заглянул в огромную — в два окна — кухню.
— Снимаешь?
— Нет. Это моя квартира.
— Быстро дали. От «Интуриста»?
— Ага. От «Интуриста».
— Замуж не вышла еще?
— Куда торопиться? Первый раз в своем доме живу, — Алла появилась из комнаты, сладко, хищно потянулась. — Мой дом! Никого не хочу! Одна буду жить!
В ванной во всю высоту двери было вмонтировано зеркало. И снова, как в поезде — лицо, Иванов со спокойным удивлением разглядывал свое тело, скелет, обтянутый темной стариковской кожей. На костях, кажется, не осталось мускулов, кисти рук были непомерно широки…
…— Были б кости целы, а мясо нарастет, — сказал врач. — Одевайся, — он отошел к столу. — Через десять лет будешь бегать трусцой, чтобы спасти талию. Больше ешь, не переохлаждайся… — он стал заполнять историю болезни.
Иванов медленно натягивал больничную пижаму.
— И не вини себя, — сказал врач, не отрываясь от работы. — Ты не господь бог… Остался жив — надо жить. На все сто, понял?..
— Ты не утонул там?
Иванов с трудом разомкнул глаза — он лежал в ванне, по горло в густой искрящейся пене — хрипло ответил:
— Нет.
— Давай активнее. Мне через час на работу.
Когда Иванов на ватных ногах вышел из ванной, Алла была уже в узком черном платье, черных туфельках на остром каблуке, подкрашенная и неуловимо изменившаяся, не похожая на себя утреннюю — что-то кукольное появилось в лице.
— В коленках не жмет? — насмешливо спросила она, указывая на просторные армейские трусы. — Мужского белья, извини, не держу, так что походишь пока в этих «бермудах». Вот джинсы — мы, кажется, одного размера. Футболка. Куртку любую возьмешь…
Иванов вяло ел на кухне, Алла сидела напротив, подперев щеку маленьким кулаком.
— Почему ты седой, братик?
— Так получилось.
— Ты всегда был предельно внятен: да, нет, не твое дело… Поедешь в Калугу?
— Завтра с утра. Надо получить паспорт.
— К матери… зайдешь?..
— У меня нет матери. И не было.
Алла помолчала.
— Я только раз вырвалась… Прибрала немного. Надо еще памятник заказывать, землю для цветов…
— Слушай, — резко сказал Иванов. — Мне наплевать, что там происходит! Мне безразлична эта женщина, понимаешь? Пока жива была, а теперь — тем более!
— Я думала, ты изменишься в армии… — грустно сказала Алла, — Ладно, мне пора. Будешь выходить — не забудь ключ, — она пошла к двери. — Вечером позову ребят.
— Не надо никого.
— Да ну тебя к черту, в самом деле! Можешь сидеть в углу. А у меня праздник — брат из армии вернулся!
Оставшись один, Иванов прошел в комнату, сел в угол дивана, защищенный стенами этого старого дома от чужих взглядов, от всего мира…
…но тут же приоткрылась скрипучая дверь.
— Зря прячешься, Петух! — глумливо ухмыляясь, сказал Малек.
Олега, круглолицый пятиклассник с широкой седой прядью в шевелюре, вздрогнул в своем укрытии у черного хода под лестницей, затравленно оглянулся.
— Все равно в спальню вернешься. Там получишь! — Малек радостно оскалил острые крысиные зубки и исчез.
Тут же дверь снова распахнулась, появились десятиклассники с сигаретами.
— Делай ноги, Петух!
Олега покорно встал…
Иванов надел армейские ботинки, нелепые под модными вареными джинсами, и вышел из дома.
Машин у подъездов стало меньше, зато переулки были многолюдны. Два года изо дня в день в казарме Иванов видел одни и те же лица, и теперь неприкаянно ощущал себя в разношерстной толпе не знающих и почти не замечающих друг друга прохожих. К дому с огромными — во всю ширину фасада — окнами бесшумно подъехал плоский черный ЗИЛ, из него вышел генерал, Иванов остановился и автоматически отдал честь. Тотчас отдернул руку от виска. Генерал прошел мимо, едва взглянув на него.
Иванов ехал в метро, сдавленный чьими-то спинами, плечами, локтями, потом шел по улице, глядя на номера домов. Нашел нужный, постоял, ощущая бешено бьющееся сердце, и обреченно шагнул в подъезд.
— Молодой человек, вы к кому? — остановила его вахтерша, подняв голову от книги.
— Я?.. — Иванов вздрогнул, будто от окрика, — Я… к Завьяловым…
— Они вас ждут? — вахтерша подозрительно оглядела его.
— Я… от сына…
— С Сашей служил? — вахтерша закрыла рот ладонью и покачала головой. — Дома они… Шестой этаж…