Седьмая жена
Шрифт:
– Мэм, я настоятельно прошу вас вернуться на место, – сказал шофер ледяным тоном. – Не хочу отвечать, если с вами что-то случится.
Теперь они проезжали по районам, куда не забредали даже самые любознательные туристы. Но для них и здесь обнаруживались священные здания, заслуживающие паломничества. Давным-давно, больше ста лет назад, здесь жил великий русский мыслитель – изгнанник. И его навещал великий – и тоже изгнанный – бунтарь. Они разговаривали и мечтали о нашем светлом будущем. Мы помним их с благодарностью, мы называем их именами улицы наших городов, наши фабрики и институты. И подумать только, что сейчас мы видим дом, в котором они встречались, может быть, прогуливались по этому самому тротуару. Или заходили выпить кофе вон в ту кофейню. Да-да, за теми деревьями.
Она снова бегала по проходу. Автобус начал набирать скорость после поворота. Антон успел увидеть велосипедиста, рванувшегося под колеса, инстинктивно вцепился в сиденье. Надежные британские тормоза сработали мгновенно. Тридцать стриженых голов чуть не вылетели из сине-белых воротников. Велосипедист был спасен. Но несчастная мисс Интурист пронеслась по проходу так, словно автобус хотел выстрелить ею в нарушителя. Она ударилась спиной о железную штангу. По звуку удара Антон понял, что ее Горемыкал на этот раз прорвался. И забил победный, решающий гол.
Лейтенант бросился поднимать ее, усаживать, успокаивать. Она ловила воздух, не могла выдавить ни звука. Шофер подносил указательный палец к лицам сидевших в первом ряду и повторял:
– Я предупреждал ее – да или нет? Вы слышали, сколько раз я предупреждал ее?
Встревоженный Антон прошел по проходу вперед.
– Вы знаете, где ближайшая больница?
Мелада пришла в себя, попыталась сесть прямо.
– Ни о какой больнице не может быть речи. Экскурсия продолжается. Из-за какого-то синяка…
Автобус тронулся. Она взяла микрофон, начала говорить сквозь стиснутые зубы, но на первом же ухабе потеряла сознание.
– В больницу! – приказал Антон.
– На кладбище! – простонала очнувшаяся Мелада. – Поезжайте к Хайгейтскому кладбищу. Экскурсия должна быть доведена до конца.
Шофер поднял глаза к потолку, помотал головой, но подчинился. Антон сел рядом с Меладой. Она судорожно глотала слезы на каждом толчке.
– Я думаю, у вас сломано ребро, – сказал Антон. – И наверное, не одно.
Автобус остановился у ворот кладбища. Моряки, виновато отводя глаза, гуськом потянулись наружу.
– Я не могу встать. – Можно было подумать, что она сообщает занятную новость, которая всех должна развеселить. – Правда-правда, я не могу встать.
– Я звоню в «Скорую помощь».
– Ни в коем случае.
– Мисс, английские врачи в таких случаях работают бесплатно, – сказал шофер. – Им ваши рубли не нужны.
– Мистер Себеж, не могли бы вы… – На шофера она не смотрела. – Это очень легко найти… Голова основоположника видна издалека… Любой служащий вам покажет дорогу.
Антон молча кивнул и вылез из автобуса. Махнул рукой. Моряки выстроились колонной и двинулись за ним, на ходу подстраивая шаг. Голуби и воробьи бежали перед ними, как дети, приветствующие парад. Мягкий травяной ковер тянулся между дорожкой и крестами. Лесной анемон, чистотел, подорожник, дикий чеснок… Коммивояжер вегетарианских консервов был рад случаю проверить свои познания в новой для него сфере.
Около могилы основоположника лейтенант сунул фотоаппарат в руки Антону, жестами показал, на что нажимать. Антон сфотографировал его возлагающим букет к подножию памятника, сфотографировал весь экскурсионный десант. Моряки сняли бескозырки.
– Этот момент нашей жизни, – сказал лейтенант. – До гробовой доски… Детям и внукам… Навсегда… Прикосновение к граниту… Память сердца… Но время на исходе…
На обратном пути у Мелады хватило сил поднять микрофон к побелевшим губам.
– …Где-то в этом районе… Самый первый съезд… Страсти были накалены… Делегаты продолжали спорить на улице… Мальчишки смеялись, слыша русскую речь… Хулиганы швырялись комками мокрой бумаги… На следующий день для охраны съезда был поставлен полицейский… Хорошо, что он не понимал по-русски, не знал, о чем говорили делегаты…
Она попросила шофера высадить ее за квартал до посольства. Антон помог ей сойти, вышел вслед за ней. Высунувшийся из окна лейтенант так тряхнул ей руку, что она вскрикнула. Черные следы слез тянулись к углам ее рта.
– В порт, – приказала она шоферу. – Везите их обратно в порт.
Мелкими шажками, поддерживаемая Антоном, она доплелась до дверей кафе, вошла внутрь, осторожно села к столу.
– Вы можете позвонить товарищу Глухареву? Расскажите ему, что случилось, попросите прийти сюда. Я не хочу, чтобы в посольстве меня видели в таком виде.
Глухарев явился озабоченный, цокал языком.
– Ну как же так, старуха? Как же ты не убереглась? Да сиди уж, сиди. Я тоже в молодости ломал ребро, Колька Викулов меня клюшкой на барьер бросил, помню, что это такое. Ах ты, реакционная сила! Ну ничего – посадим тебя на военный корабль, пока будете плыть до Ленинграда, все и заживет.
– Нет! Пожалуйста! Толечка, Толик, Толенька, придумайте что-нибудь! Я не хочу в Ленинград.
– Ну, старуха, ну подумай сама – о чем ты просишь. Ты же знаешь порядок.
– Они никогда не вернут меня сюда. Все будет закрыто для меня, кончено…
– Да почему ты так говоришь?… Бывали же случаи…
– Когда? Назовите хоть один? Галю Червонную вернули? Иру Кошелеву вернули?
– Что ты сравниваешь? Ирка хотела своего француза ребенком повязать, додумалась раззява. А ты без всякого обмана, честная производственная травма…
– Все равно, все равно…
Она вынимала салфетки из пластмассового коробка на столе, прижимала их к мокрым щекам. Они говорили по-русски. Антон делал вид, что не понимает. Но колесики в его голове быстро вертелись, высчитывая, примеряя, размечая контуры смутно забрезжившей комбинации.