Седая нить
Шрифт:
Пригорюнился Ерофеев. И сказал:
– А я – потерял…
И Довлатов спросил его:
– Что?
Ерофеев сказал:
– «Шостаковича».
– Как? – спросил, опешив, Сапгир.
И промолвил Холин:
– Роман?
И воскликнул Губанов:
– Ты что?!
И вздохнул Беленок:
– Охо-хо!..
Леонард сказал:
– Ну и ну!..
Огорчился Пятницкий:
– Надо же!..
– Потерял! – сказал Ерофеев. – «Шостаковича». В электричке. Две тетради общие. Книжки записные. Всё было в авоське. Разумеется, вместе с бутылками. Кто позарился на бутылки – понимаю. Но кто – на тетради? Был я выпивши. Спал. Очнулся – в тупике. В вагоне пустом. Вышел. Было мне грустно. Лёг я навзничь, помнится. Спал в траве. Ничего, хоть убей, не помню – где я был? И что за места? Помню только, что спать в траве мне понравилось. Хорошо спать на воле, в траве! Блаженство! Красота! А романа – нет…
И сказал я тогда Ерофееву:
– Может, ты его восстановишь?
– Да, попробуй! – сказал Довлатов.
– Попытайся! – сказал Сапгир.
– Постарайся! – промолвил Холин.
– Непременно! – сказал Леонард.
– Потрудись! – загорелся Пятницкий.
– Надо, Веня! – сказал Беленок.
– Ты сумеешь! – воскликнул Губанов.
– Нет! – вздохнул Ерофеев. – Я пробовал. Не получится. Бесполезно. Лето жаркое было в этом високосном году. Я ехал в электричке – незнамо куда. И незнамо где – потерял «Шостаковича». Нет, я знаю, – он такой, «Шостакович», – его, как ни бейся, не восстановишь… И поэтому – хрен с ним, с романом. Напишу, даст Бог, что-нибудь и получше. Давайте выпьем!..
Все сочувственно помолчали.
Ерофеев наполнил стаканы:
– Помянём, друзья, «Шостаковича»!
Все торжественно поднялись.
А потом – задумчиво выпили.
– Так-то лучше! – сказал Ерофеев. – Помянули роман. По-людски. По-простому. По-человечески. По традиции нашей, отечественной.
Все растерянно переглянулись.
А потом – все разом – вздохнули.
По земле осенней, вечерней, этот вздох всеобщий прошёл…
И сказал я тогда Сапгиру:
– Почитай-ка, Генрих, стихи!
– Почитай! – оживились гости.
– Хорошо! – согласился Сапгир.
И Сапгир – всем нам – прочитал:
– Господи, бегу! Оглядываясь, вижу, как умножаются мои враги – или во мне горят их рожи? Мания – беги, беги. Испания, Германия, Польша, Россия. Что так жжёт босые пятки? Этот пепел ещё тёпел. Господи, освободи! – Нет ему спасенья в Боге! – Нет ему спасенья в Боге! – Нет ему спасенья в Боге! – А вот вам – фигу, фигу, фигу, бегу. И плачу, и смеюсь, и не боюсь. Здесь лёг и спал, а Бог мой сон оберегал. Не убоюсь, пусть будет вас больше в десять тысяч раз, потому что Он – мой щит – даст в зубы – челюсть затрещит. Господи, уповаю, но бегу, ибо не бежать я не могу, бегу, как заяц, полы подобрав, бегу из собственного дома, от сына (мерзавец) Авессалома, от братьев и жены бегу. Бегу и мыслю на бегу.
– Из псалмов Давида, – сказал, обращаясь ко всем, Сапгир. – Моё личное переложение. Прочитал я псалом третий. А теперь будет – сто сорок третий.
И Сапгир ещё прочитал:
– Господи, что есть человек и что Ты знаешь о нём! Ночью – один, днём – другой, и совершенно нагой, то есть абсолютно голый. Господи, у Тебя характер тяжёлый, как трактор. Господи, Ты – постоянный вектор. А человек – дуновение – фу! Тень эта белая, что она делает – просто тьфу! Господи, наклони свои небеса и сойди хоть на полчаса. Пусть вопят: мол, не я, не я! Но Господь как молния – в пламени от головы до пят! Неистов! – (по утверждению специалистов). Боже, новую песнь воспою Тебе на псалтыри, на гитаре, на пустыре и на базаре – воспою Тебе! Господи, зачем Ты нас оставил? Господин, это против правил. Мы достойны Хиросимы. Всё же, Господи, спаси! мы так хотим, чтобы нас хоть кто-нибудь спас.
– Послушать бы музыку, что ли! – сказал ни с того ни с сего, вроде бы обращаясь ко всем, но прежде всего к себе самому, Ерофеев.
Я встал. Отыскал пластинку. Включил свой старый проигрыватель. И поставил музыку. Баха.
Ерофеев, откинув чуб, как растрёпанное крыло, впился в звук. Буквально. Мгновенно. И, заметил я, не дилетантски, но привычно, профессионально. Слился с музыкой. Растворился в ней. Ушёл в неё безоглядно. Врос в неё. Стал почти что ею. Ну и Веничка! Молодец! Полагаю, таким вот слушателем был доволен бы рассудительный и придирчивый Себастьян.
Остальные – слушали тоже. Как умели. Уж как получалось.
И пластинка остановилась. И закончилась музыка вдруг.
Ерофеев сидел, задумавшись. Отрешённость в нём замечалась.
Остальные – были взволнованы. Стал теснее дружеский круг.
И сказал я тогда Холину:
– Игорь Сергеевич! Вы почитайте нам тоже стихи. Не часто вы этим балуете нашу богемную публику. В кои-то веки ещё доведётся чтение ваше услышать!..
И Холин тогда прочитал:
– Вот сосед мой, как собака: слово скажешь – лезет в драку. Проживаю я в бараке. Он – в сарае у барака.
И Холин всем пояснил:
– Написано это, братцы, ещё в пятьдесят втором году. Моё давнее, первое удачное стихотворение. С него-то всё и началось.
И ещё прочитал нам Холин:
– Познакомились у Таганского метро. Ночевал у неё дома. Он – санитар похоронного бюро. Она – медсестра родильного дома.
Довлатов спросил меня, потихоньку, чтобы не слышали остальные:
– Это стихи?
И сказал я ему, тоже тихо:
– Да, Сергей. Такие стихи.
– Буду знать, – подытожил Довлатов, – что бывают не только привычные, но ещё и такие стихи.
– Да, бывают! – сказал задиристо, услыхав его резюме чутким ухом, Генрих Сапгир. – Да бывают. И есть, представь. Существуют. Не только Бродский.
И Довлатов сказал примирительно:
– Вот! Название прямо – для книги. Я запомню: «Не только Бродский».
Холин пристально посмотрел на Сергея из-под очков – и сказал замогильным голосом:
– Разрешаю: «Не только Холин».
– Разумеется, можно и так! – закивал головой Довлатов.
– Ну а может, «Не только Сапгир», – закурив, сказал Леонард.
– Или, может, «Не только Губанов», – улыбнулся в усы Сапгир.
– Предлагаю: «Не только Алейников», – отчеканил, включаясь, Холин.
– Можно так: «Не только Довлатов», – почему-то сказал Губанов.
– Или так: «Не только Данильцев», – вмиг продолжил игру Сапгир.
– Или так вот: «Не только… – Холин выпил водки глоток, закусил и потом сказал: – …Ерофеев».
– Предлагаю: «Не только Пятницкий», – поднимая стакан с портвейном, обратился ко всем Беленок.