Чтение онлайн

Секунду я размышлял, а не сплавить ли мне пакет в чужой бидон? Но на бетонном выступе крайней квартиры стояла авторитетно выглядящая группа людей. Они напоминали свободных от службы полицейских. Притворялись невинными, слушая транзистор. Я был убежден — они поняли, что у меня на уме. И не стал вызывать их недовольство и последующее выяснение отношений, которое бы произошло, положи я пакет в бидон кого-нибудь из них.

Я свернул на улицу, зажал пакет под мышкой и направился к станции.

Я так и не избавился от страха перед полицейскими. Бывают дни, и особенно вечера, когда мной овладевает навязчивая идея — сколько же их вокруг? Большинство людей говорит, что их, в общем, не так уж и много, но иногда я вижу их везде. Думаю, это потому, что я проработал в газете целый год: я узнаю шпиков — переодетых копов, в ком их не признает никто. Признаю их в обычных людях. И не потому что надо мной довлеет чувство вины или сопричастности к преступлению. До этой ночи я ничем не бросал вызов общественной морали. Просто я часто чувствовал себя шпионом.

Острота ощущения не притупилась за четыре года обучения в колледже Айви, ведь там я был ниггером с белым цветом кожи, оторванный ото всех и не имеющий с ними ничего общего. Впрочем, это было не только чувством. Я и в самом деле был там парией.

Но это — моя собственная «чудинка». Когда подходило время покупать одежду, я шел туда же, куда ходили все студенты «братств»: в «Джи Пресс и А. М. Розенберг». Позднее, вернувшись с войны, окунувшись в рекламу, я стал ходить в «Брукс Бразерс», что по сути одно и то же. Главное состоит в том, что в обоих случаях я носил маски. Я не хотел выглядеть снаружи так, как я выглядел изнутри. Я хотел быть неотличимым от них.

Меня давно тревожила мысль: обыкновенная одежда мужчины, то, что называют «костюм делового человека», является платьем, задуманным и сшитым для обмана окружающих. Как фасад современного банка. Облик этой неоклассической архитектуры призван выражать только одно — доверие к честности и долговременности учреждения, обосновавшегося внутри. Такова цель и костюма для делового человека — бьющая в глаза реклама мужчины. А реклама во многих случаях обманчива. Костюм как бы говорит: «В делах ты можешь верить этому человеку!» Одежда современного мужчины скроена не для удобства, защиты от холода или по сезону. Она сделана для убеждения окружающих в искренности намерений, в духе «я сделаю все как надо, будь спокоен!».

Самое смешное, думал я, шагая к станции, даже когда я вступил в коммунистическую партию во времена Народного фронта, я продолжал носить этот честный покрой от «Брукс Бразерс». И это не случайно, в те дни для комми важно было заявлять о себе не выделяясь из толпы, быть как все, может, немного впереди, и ни в чем не выдавать себя за персону, нацеленную на отказ от устоев, принятых в сфере ношения одежды. Костюм делового человека был ширмой. Именно поэтому 23 июня 1941 года, на следующий день после наступления Гитлера на Сталинландию, «товарищи» бросились в магазины и купили себе костюмы, выдержанные в строгом, деловом стиле. Это был великий день также и для портных.

Еще один полицейский прошел мимо. Казалось, будто все копы как один вышли на дежурство. Даже в поезде один начал ходить взад-вперед по вагону. И оттопыренный его пояс со спрятанным пистолетом мозолил глаза! Шпик! Почему он едет в пригородном поезде? Почему он подозрительно глянул на меня? Или мне показалось? Неужто я все-таки налакался у Глории? Пакет был со мной, и он, видно, не давал покоя копу. Положить, что ли, его на пол, чтобы с глаз долой? А я уж и позабыл про него! Да, если предположить, что меня спросят, как я объясню?..

Мои костюмы скроены по одной модели. Пример для подражания — Брукс Аткинсон, знаменитый критик, печатающий в «Нью-Йорк Таймс» статьи о пьесах сезона. Когда-то я изучил его фотографии (заказал исследовательскому отделу в «Вильямсе и Мак-Элрое»). Он носил такие же, как на мне, костюмы: серого ли они были цвета или нет, не знаю, живьем его не видел. Но, судя по снимкам, серые. Еще одна деталь костюма: рубашка с приспущенными пуговицами. Так носят в Гарварде, Амхестере и даже в Иеле. Он предпочитал маленькие плоские галстуки с толстым узлом из простой материи темных тонов. Эффект от костюма — фантастическая честность и скромность обладателя в превосходной степени. Как этот костюм внушал доверие, восхищался я, как располагал к себе! И все же, читая его ревью, я понимал, что он такой же, как все. Его зубы были так же остры, и он так же любил соленый вкус крови, как и бесчисленное множество его собратьев — зверей в человечьем обличье. Даже обыкновенное тщеславие и злоба к успехам других было одной из его черт. Он наслаждался властью над умами и иногда позволял себе заявлять, пресыщаясь, что лучше бы у него не было такого господства. Другими словами, он был потомок хищников-обезьян, как и все мы.

Он был моего роста и комплекции, и я перенял его имидж. Разумеется, я по-гречески смугл, и поначалу в этом мне виделась проблема. Но, как оказалось, когда напялишь на себя все составные — очки, галстук, жилет и прочее, — оливковый цвет кожи перестает играть значительную роль. Все спрятано под одеждой. Кстати, об очках. Хорошо помню, как за одну неделю я сменил все оправы, и очки стали как две капли воды похожи на очки мистера Аткинсона — сплошь тонкие, стальные. Ха-ха, зачем придумывать новое, если есть превосходный образец! Очкарики агентства все как один щеголяли в черепаховых бумерангах, сдавливающих виски, а я ушел в сторону, как мистер Аткинсон, заправляя стальные дужки за уши! Пришлось поменять и стрижку — сдвинуть зачес круто назад. Франтоватости поубавилось, зато появилась нотка доверия.

Наверное, я не хотел, чтобы люди видели турбулентные вихри, крутящиеся во мне. Пусть лучше думают обо мне, как о нем, — цивилизованный, достойный, без ярко выраженной индивидуальности. Ни тем, ни другим и ни третьим, как я вскоре выяснил, я не являлся. Другими словами, моя ширма была сделана сознательно.

Я испытывал огромную признательность к мистеру Аткинсону в те минуты, когда проходил через приемные отелей Лос-Анджелеса на свидания с Гвен Хант. Клерки за стойками почтительно склоняли головы. И дверь в номер запиралась, и часа два царил хаос. Затем рубашка с приспущенными пуговицами торжественно облекала тело, короткий галстук затягивался вокруг шеи, поверх надевался пиджак, приводились в порядок мозги. Дверь отпиралась. Из номера я выходил преображенным скромнягой, смахивающим на мышку. Прошествовав по холлу, я снова ловил почтительные поклоны вышколенных клерков.

Чертов шпик вернулся из курительного вагона с портфелем. Но портфель меня не смутил. Все они выглядят служащими. Так решило ФБР. Но я-то все вижу! Еле удержал себя, чтобы не хлопнуть по его пистолету. Я улыбнулся ему, холодно и еле заметно поклонился, будто говоря: «А я знаю, кто ты!» Он в ответ тоже улыбнулся, будто говоря: «Я тоже знаю, кто ты!»

Поезд начал тормозить у 125-й улицы. До моей остановки было еще далеко. Мне захотелось выйти и пройтись по кварталам, где жили мои родители, когда приехали в Америку, и где родился я. Гвен придется подождать, если она вообще ждет. Мне показалось это не важным.