Чтение онлайн

Я снова влюбился в просто жизнь. Как прекрасно ощущать свои 135 фунтов веса и перекатываться на сиденье такси как крепкий кусок высушенного дерева.

— Я никому больше не желаю зла! — крикнул я.

Таксист не услышал.

Я не мог представить, что и мне кто-то может желать зла.

Даже Чарльз! Даже Чет! Я почувствовал, что, попроси я у них прощения за боль, причиненную им, мои слова убедили бы их. Они бы просто не смогли продолжать ненавидеть и презирать меня.

Я стал братом всех живущих.

Как просто, к примеру, снова стать другом Чарльза. Гвен я больше не хотел. Никакого влечения, бремя любви сброшено с плеч.

Я захотел обойти всех, кому я нанес обиду, и попросить у них прощения. Я захотел сказать людям, очень кратко, потому что они не поймут обилия словес, что Эдди умер, что он больше не будет их беспокоить.

Я даже обещаю заплатить долги Эдди.

Я решил встретиться с каждым из моего маленького круга друзей, партнеров, соседей, бывших жертв, антагонистов, любовниц и клиентов и сделать им что-нибудь приятное, что, может быть, хоть ненамного облегчит мою вину перед ними. И самое главное, я заставлю их понять, что я больше у них ничего не прошу, и тем самым освобожу от всего лишнего и их, и себя. Я захотел подвести счет подо всем и разрешить все, чтобы позади меня не осталось ничего, кроме дружбы и братской любви.

Чтобы Чарльз почувствовал, что от меня не исходит угроза его счастью!

Чтобы Чет знал, что я каюсь за причиненное ему зло и что ему выбирать, как после этого вести себя со мной.

Помимо всего прочего, я хотел, чтобы Флоренс знала — я уже не тот, за кого она вышла замуж, я постараюсь сделать все, чтобы сгладить то, что ей нанес Эдди, но сам Эдди уже не существует.

Я торжественно поклялся отвести неделю на раздачу долгов, на прощения, избегая нанесения ран, не отрицая вины и делая все, что меня просят.

Затем я исчезну. Навсегда.

Но прежде — долги. Зачем оставлять ненависть в мире?

У меня получится задуманное, потому во мне самом ненависти не осталось. Ничего моего никто не хотел у меня забрать. Я ни с кем не соревновался. Я никого не хотел победить. Я ничего ни от кого не прятал. Да и прятать было нечего.

Я ощущал себя ребенком, играющим в школьной постановке, способным на широкие дружеские жесты, готовым на экстравагантную игру в дружбу.

Поэтому прощайте все! Прощайте навсегда. Желаю счастья. Простите за причиненное вам зло. Больше этого не повторится.

— О, Боже! — сказал я громко. — Как хорошо!

— Что вы сказали? — спросил таксист.

— Как хорошо!

— Я тоже люблю смотреть на огонь, — сказал он.

Счетчик показывал три доллара двадцать центов.

Пора начинать вести учет своих денег. Но и это просто! Что мне нужно? Понятия не имею. Пара ботинок, удобных и носких, у меня есть, и этого достаточно.

Где я буду сегодня спать?

А какая разница? Меня никто не ждет. Я могу пойти куда угодно.

И даже несмотря на свою старую привычку постоянно быть в мятежном состоянии духа, я внезапно осознал, насколько ограничен был мой круг физических возможностей. Как часовой, охраняющий огромную территорию, я каждый день был вынужден проходить контролируемые зоны и на каждой волевым усилием заставлять себя работать на полную: делать свою часть, подписывать контракт, писать статью, держать речь, кого — успокаивать, кого — продавать, кому-то платить, кого-то исправлять, кого-то увольнять, кому-то помогать, кому-то угрожать, кого-то убивать, что-то подгонять, приводить в порядок, совершенствовать. Я должен был быть в назначенном месте, в назначенное время, оставлять метку на территории, затем следовать в другую зону. Я часто повторял, что использование денег означает свободу их траты, но те же деньги заставляли меня бывать и в определенных местах в определенное время с определенными людьми и очень часто с теми, кого я не хотел видеть. И в местах, вызывающих у меня отвращение. Какое такое возможное объяснение может быть дано, если придется отвечать, почему человек живет в Нью-Йорке? Или в Лос-Анджелесе?

Для человека нет раз и навсегда удобных ему привычек.

Я снова перестал делить мир.

Теперь я могу жить там, где мир наиболее прекрасен, наиболее естественен и наиболее предназначен для человеческих существ.

Я стал думать о Вольфгангзее и Серенгети, о Коста-Браве и Вирджин-Горде, о Барселоне и Зальцбурге, о Цикладах Греции! И никаких альтернатив! Никаких или-или! Нет никаких причин жить где-то в одном месте. Теперь я могу жить везде и всюду.

Мы приехали в госпиталь.

Я походил по парку вокруг здания. В руках большое фото горы Аргус. Я еще не был готов войти внутрь. Еще несколько минут, чтобы собраться и что-то придумать. Моя эйфория остальным миром могла быть воспринята как сумасшествие, и к тому же опасное.

Персонал, надо думать, предупрежден о моей личности.

Но я был готов к этому. Я буду объяснять. Я буду терпелив. Отвечу добром на зло, мягкостью на неистовство. Если не удастся, развлекусь отправлением телеграмм. А потом буду писать очерки для журналов из стран, где я побываю.

Единственное, в чем я хочу до конца убедиться, — в том, что об отце заботятся.

Я подошел к служебному входу. Вахтер, казалось, только меня и поджидал, потому что сразу взял трубку телефона. Я ощутил сильнейшее чувство опасности, но решил, что убегать не буду. Надо заплатить долги Эдди. Если мой «новый путь» чем-то ценен, пусть это подтвердит практика. Я был готов встретить полицию.

Но вышел доктор Левин. Он отвел меня на стоянку автомашин.

— Сколько у вас денег? — спросил он.

— Очень мало, — ответил я. — А сколько вам надо?

— Вам хватит, чтобы уехать в другой город и пожить там?

Глазами он показал на машину «скорой помощи», стоящую рядом. Она освещалась пульсирующими бликами «мигалки» полицейского автомобиля, что стоял напротив.

— Вы сегодня — ночной приз. Все службы выходят на дежурство в надежде заполучить вас в руки.

На дверце «скорой помощи» я прочитал: «Гринмидоу».

— Что это? — спросил я.

— Наша местная психушка, — сказал он. — А напротив — полиция. Тоже местная.

— А откуда они знают, что я приду?

— Это легко вычислить. Вы обязательно придете навестить отца, перенесшего операцию на бедре. Он ведь потерял много крови. Ну, а теперь ступайте! Идите, пока они не вышли.

— Я не хочу, — сказал я. — Попробую объяснить.

— Им это ни к чему. Ничего выслушивать они не будут. Затащат в машину и отвезут. Торопитесь!

Я ушел.

Перед тем как сесть на поезд, я позвонил Гвен. Сказал, что есть новости, что не хочу сильно беспокоить ее, просто хочу увидеть ее еще раз. Она ответила: «Приходи». Я спросил, одна ли она. Да, ответила она. Итак, я намеревался поехать к ней и с ней первой окончательно объясниться.