Сделай это нежно
Шрифт:
Скайп включает регулярно.
Хотел было друзьям помочь связаться с близкими. Но, что удивительно, сколько ни сажал их перед экраном – темным окошко остается и звонки не идут…
Решил не злоупотреблять.
Только бабусю-Настусю каждый день видит, советуется с ней, слушается, как когда-то в детстве.
Научился у нее крюшон из клюквы варить, картошку жарить. Даже огурцы в стеклянные банки закрывать!
И она повеселела.
Рада за своего Петю.
Только одно ее беспокоит…
– Петя, – говорит как-то (только она и имеет право его Петей называть – во веки веков). – Я тут кое-где порылась… Запомни адрес: улица Елены Телиги, дом 14. Квартиру завтра уточню… Зовут Марина. Разведена, сын у нее есть. Замечательный мальчик, кстати, – поливочную систему для Африки выдумывает. Так вот, эта женщина – для тебя. Слушайся свою бабушку! Будет у вас еще двое детей. Только не тяни! А как прийти? Да так и приходи, как есть. Она тебя с порога узнает! Ждет давно тебя. Только, внучек, не забудь цветы взять. А бутылку – боже упаси! Цветы – это как положено мужчине. А еще возьми… Возьми куклу, ну из тех, что в коробках со слюдяным окошком продаются – эдакие, прости господи, сисястые, на длинных ножках. Она о ней до сих пор мечтает…
Наука на будущее
Лерик – личность экзальтированная, необычная.
Можно даже сказать – чрезвычайная. Тем он и взял свою восемнадцатилетнюю жену, Евгению.
Ведь вокруг нее, в небольшом городке, все личности заурядные – им бы пива попить в выходные и в сауну бы сходить раз в месяц. А вот так, чтобы о книге поговорить или какую-то репродукцию – скажем, Брейгеля или Босха – обсудить, так для этого собеседников днем с огнем не сыщешь.
Вот Евгения и запала на Лерика.
Лерик часами чертит умные графики.
Рисует горизонтальную линию со стрелкой в конце и говорит: «Смотри, это – я. Моя прямая». Затем чертит вертикальную: «А это – ты». Подписывает перпендикулярные стрелки – «Л» и «Е», то есть – Лерик, Евгения.
Разбивает каждую стрелку на равные отрезки, ставит на них какие-то числа: это дата знакомства, это дата первого поцелуя, дата знакомства с родителями, дата свадьбы и так далее. Посередине чертит «синусоиду чувств». Объясняет, где был спад, где подъем и почему.
И сразу Евгении становится понятно, что к чему в их жизни. И куда двигаться дальше в этой системе координат.
Так же Лерик о книгах и фильмах говорит: с карандашом в руках, с научным подходом, с полным знанием дела – где автор «не дотянул интригу», где «метафорический провал», где «финал, а где постфинал». И с важным видом добавляет, что если бы было у него время, он бы уже сто раз гениев тех переплюнул.
Но времени у Лерика нет, ведь он постоянно находится в экзальтированном состоянии открытия мира. И открывает он мир не для себя (для себя он уже давно его открыл и в графики уложил) – для Евгении! Ведь Евгению нужно развивать.
Он это сразу понял, как ее увидел: стоит вся такая неприкаянная, ртом дождь ловит…
– У тебя не выработана модель общественного поведения! – так и сказал ей сразу, как увидел.
Глаз у него – алмаз.
Вот и имеет теперь!
Каждый вечер усаживаются на кухне, и заводит Лерик интересные разговоры – о высоком и разумном. А чтобы было понятно, то графики чертит, а то и на простых «наглядных пособиях» (скажем, берет стакан, вилку и кусок хлеба) показывает, как бы он перестроил композиционное решение того или иного произведения. Какого – не важно! Лерик может дать любой совет любым «Эйнштейнам» от искусства и науки.
Первый год Евгения слушала и радовалась – наконец-то есть с кем пообщаться.
И не о чем попало, а о том, что давно ее саму волновало – о загадках мироздания. Даже учебу немного забросила – училась в консерватории на композиторском отделении, «на диплом» композицию писала под странным названием «Последняя прогулка Моцарта». Легкая такая композиция: идет себе Вольфганг Амадей из таверны, ничем не озабоченный, веселый, слегка навеселе, ночь такая лунная, звездная, ясная – и слышит, как насвистывают ему звезды что-то бесшабашное. И Моцарт сам насвистывает в темном переулке что-то легкомысленное – так, для себя, ведь он счастливый и хмельной.
За два дня до смерти…
Лерик послушал, расчертил систему координат:
– Смотри: вот твой Моцарт – тот, которого ты сама себе сочинила, а вот – настоящий, историческая личность…
Синусоиду провел – рваная получилась, неровная.
– Видишь? – говорит. – Несовпадение стопроцентное! Ляп и полная ерунда! Как там у вас – аллегро-адажио? Не совпадает! Драматизма маловато. Вот здесь, – тычет пальцем в точку посередине, – тромбон вступает! Тромбон!
Евгения на тромбон вовсе не рассчитывала. Но послушалась, кивнула: тромбон так тромбон. Спорить – только время тратить. Стала играть, когда Лерик со своими подопечными на тренировку выезжал, он же работал инструктором по плаванию в юношеской спортивной школе.
Труднее было, когда Лерик учил ее «общественному общению».
Вот едут они в автобусе, жара, духота, Евгения к тому же еще и беременная. Стоит, держится за перила на потолке – там, где люк открывается, висит на одной ноге, как цапля. Лерик выжидает, многозначительно поглядывая на нее. Евгения знает, чего он от нее ждет: нужно приблизиться к тетке или парню, которые развалились на сиденье, и уверенным голосом, выставив вперед живот, сказать:
– Позвольте, граждане!
И дело не в том, что сделать это самому для Лерика – сущие пустяки. Дело в ней, в Евгении, в ее неумении «взять свое». Этому Лерик ее учит-учит и никак на положительный результат не выйдет! Конечно, ему жалко, что Евгения потом истекает и красная вся, как помидор. Но принцип есть принцип. Если от него отступиться, то что дальше? Пропадет Евгения как полноценная личность!
Евгения дергает ручку люка вверх – но силы не те, шепчет Лерику: «Открой, пожалуйста, а то задохнусь!»
Лерик ласково улыбается и отвечает одними губами, чтобы никто не слышал: «Громко скажи!» И кивает глазами на дядю, который рядом с люком стоит: ему скажи! Пересиль себя! Мне же это сделать – раз плюнуть, ты знаешь, а вот ты его сама попроси. Слабо? Ты только за своим пианино можешь сидеть и о Моцарте ерунду придумывать? Тогда езжай так, как едешь. Сама этого хотела!