Чтение онлайн

— Разоружись! — рычит человек. — Разоружись, говнюк! Ты думаешь, он позволит тебе жить, если ты этого не сделаешь? Разоружись, иначе я размажу твою башку по всей стене…

Меня шокирует, что он так говорит с мальчиком.

Мальчик необычайно взрослый и необычайно юный для своих лет. Он справляется, закрывается, учится, вырабатывает стратегии, все по очереди. Иногда он делает все разом.

Он также борется с ними. Его разум борется, ибо его тело хрупко.

Его мучители извиваются по его aleimi как металлические змеи, но он все равно с ними борется. Он держится за воспоминания о родителях, какие-то проблески о том, каково это — быть любимым. Он помнит выражение привязанности, но оно так легко ускользает из его хватки.

Вскоре он начинает задаваться вопросом, было ли что-то из этого реальным.

Имя человека — Меренье.

— Ты сопливый засранец. Тебе безразлична твоя жизнь, да? Как насчёт твоей маленькой подружки? Как думаешь, сколько наших понадобится, чтобы её сломать?

Я вижу, как что-то в маленькой груди сдаётся.

Они находят его слабость. Они всегда её находят.

Затем я вижу её. Огромные глаза, тёмные волосы. Проститутка, которую они привели ему; она молода, почти так же молода, как и он сам. Он знает, что её продали им. Он знает, что она не хочет здесь находиться. Ей нет до него дела, но она — все, что у него есть. Она молит его о защите. Она умоляет его, касается его, когда он этого хочет. Она лжёт ему.

Она знает. Он — её единственная надежда выбраться отсюда живой.

Они бьют и её тоже. Они бьют её, используют её, но она…

Пещера вздрагивает, разваливается на части.

Она рушится вокруг нас обоих, и его разум останавливается.

Появляется стена с окнами. В его разуме из движущихся осколков стекла я мечусь между фрагментами как насекомое, отчаянно пытающееся победить в схватке с ветром.

Выжженная фабрика стоит в поле. Длинный ряд тонких стеклянных окон обрамлён металлическими рамами, в них уже пробиты хаотичные дыры от брошенных камней, а ряды покорёженного железа покрылись ржавчиной.

Он там, вновь юный, все ещё маленький для своих лет, хотя не такой маленький, как когда его били, резали и насиловали в лесах. Теперь он подросток, молодой парень. Эмоции остаются прежними, но с годами они становятся более сосредоточенными.

Структуры искрят вокруг его света. Там живёт страх, сокрушительное горе, которое теперь превратилось в ослепительную ярость… и нечто другое, чувство нарастающей целеустремлённости, смешанной с дикостью, темпераментом животного.

Эмоции пульсируют хаотичными вспышками.

Я чувствую, как он простирает свой разум. Я чувствую, как это начинается — это сжимающее ощущение.

Оно полностью разворачивается, взбудоражив что-то во мне, пока он целится. Сдерживаемое ощущение устремляется наружу, встретившись с мерцающими квадратами стекла в ржавой покорёженной стене. Мощь этого действия приводит меня в ужас.

Мельком я замечала подобный огненный потенциал в те секунды, что ползли, пока я напрягала неиспользуемую мышцу. Я видела это в себе, этот огонь. Лишь часть воспоминания предостерегает меня быть осторожной, не поддаваться этому… не направлять силы или намерения в эту сторону.

Я осторожна, пока смотрю на это — как гигант, поднимающий улитку.

Мальчик уже миновал эту стадию.

Он скидывает крышку с этой силы, с этой бурлящей, кипящей ямы под тонкой мембраной, которой он её сдерживает. Убрав эту завесу, он кричит от силы, живущей под нею. Это ощущается приятно, намного приятнее всего, что он чувствовал до сих пор… и я лежу там, тяжело дыша в темноте, помня, что это чувство есть где-то в глубине моей сущности. И я завидую, что ему все равно.

Он выдыхает это, и…

Окна в ржавых рамах взрываются.

Они взрываются наружу.

Разрядка столь мощна, что его переполняет нечто близкое к радости. Сжимание превращается в сплавление, единство со всеми светами, всюду, и он зрит внутрь каждого атома, каждой движущейся и сияющей частицы.

Он сдерживал это так долго.

Когда это наконец проходит, он смеётся и смеётся, и не может перестать смеяться…

Я сидела, сгорбившись над чашкой чая и уставившись в огонь.

Мой разум казался перелопаченным, исчерпавшимся.

Я больше не могла думать ни о чем за пределами наших прыжков. Теперь я жила там. Каждому перерыву между нашими погружениями сопутствовали одновременно облегчение и раздражение.

Это напоминало наркотик.

Меня немного пугало то, что я вот так опосредованно живу через мальчика. Через него я тренировала ту часть себя — сливала излишки, так сказать. Все равно что смотреть порнуху вместо того, чтобы заниматься сексом.

Я достаточно осознавала происходящее, чтобы эта мысль меня тревожила.

После того первого знакомства с мальчиком в лесах дни тянулись практически одинаково. Мы с Тарси ничуть не приблизились к тому, чтобы найти связь с массовым убийством в наши дни — при условии, что такая связь вообще существовала — но у меня было такое чувство, что мне нужно целый месяц скрести свой мозг металлической мочалкой для посуды и «Кометом».

Не думаю, что я полностью осознавала наступление утра, пока пожилая женщина не вошла с охапкой дров. Сложив их у каменного камина, она повернулась и посмотрела на меня, её светлые глаза так и приценивались ко мне.

— Тебе нужен перерыв, — объявила она на своём отрывистом английском.

Я кивнула, испытывая смутную благодарность. Раздражение пришло через несколько секунд. Я оттолкнула его, с надеждой покосившись на груду шкур, которая стала моей постелью.

— Да, — согласилась я.

— Хорошо, — она улыбнулась. — Муж здесь. Ждёт тебя.

Несколько полных секунд я таращилась на неё, не моргая, пока её слова не отложились в сознании.

— Ревик здесь?

— А у тебя есть другой муж?