Чтение онлайн

– Она не уходит. – Он смотрит, как она сидит в стороне и таращится на меня. – Что ты собираешься с ней делать?

– Оставлю у себя в комнате, – отвечаю я.

– Это так противно.

– Почему ты их ненавидишь? – Я пью. – Они такие невинные.

– Вот именно поэтому. Они невинны. Невинность отвратительна.

– Это довольно смелое утверждение, – говорю я. – Что именно ты ненавидишь?

– Просто ненавижу, ненавижу детей, ненавижу инвалидов, ненавижу идиотов. Простые умы скучны, как ад, и я не могу находиться рядом с ними. Невинность просто безобидный синоним невежества, а я ненавижу всех тупиц.

– Но тупицы ничего не могут с собой поделать, – говорю я и делаю глоток.

– Мне все равно. Глупость – это зло.

– Называть невинность злом и есть зло.

– Когда-то дети считались воплощением зла – злом от рождения – из-за их неведения. Родителям приходилось выбивать из них зло регулярно, каждый день, чтобы они перестали быть злыми, когда вырастут. Именно поэтому дети так жестоки по отношению друг к другу, к животным и так далее – ведь человек рождается из зла. Именно поэтому только невежественные взрослые имеют предрассудки и совершают подлости, они настолько глупы, что не могут перерасти свое детское отношение к вещам.

Христиан попыхивает сигарой. Голубая женщина видит, как крутятся шарики моих мозгов.

– Я тебя не понимаю, – говорю я. – Людям раньше приходилось бороться с неведением детей? Такие люди сами кажутся мне невежественными и злыми.

– Если бы у меня были дети, я бы выбивал из них неведение.

Ричард Штайн всегда говорил, что дети рождаются из добра. Перед рождением ты пребываешь с Богом, и это есть Счастье. Так что в ранний период жизни дети наполнены добрым духом, они счастливы и живут в мире. А чем старше становишься, тем дальше уходишь от Бога и становишься злобным. Именно поэтому пожилые люди в основном скряги. Они утратили память о добром духе.

– Знаешь, почему я думаю, что Волм находится здесь? – Христиан выпускает кольца дыма.

Я пожимаю плечами, а голубая девушка мне улыбается.

– Я думаю, что люди из Волма – заключенные из других миров, которых послали сюда, потому что дома тюрьмы переполнены. Все правительства Вселенной решили превратить какую-нибудь планету в БОЛЬШУЮ тюрьму и выбрали Землю. В этом даже есть какой-то смысл.

– Думаю, есть, – отвечаю я, но мне не нравится, когда другие люди считают свои мысли умными. Я сам считаю свои мысли умными, так что и сам себе не нравлюсь.

Лягушки, прыгающие у нас в доме, согласны, что мы на планете-тюрьме. Они и сами – преступники, которых приговорили за лягушачьи преступления. Но лягушки пытаются избежать заключения. Они убегают из Риппинг-тона, с Земли.

Ричард Штайн говорил, что лягушки были придуманы с особой целью. Они являются хранителями снов, фантазий и идей. Он говорил, что не существует такой вещи, как творчество/оригинальность, и все, что только возможно придумать, уже было придумано; до начала времен каждая история существовала в разных вариантах. Каждая идея хранится в огромном погребе около центра Вселенной. Так что, когда ты пишешь новую песню, или рисуешь картину, или пишешь стихотворение, не ты истинный творец, ты просто крадешь идеи из этого погреба и называешь их своими.

Лягушки – это специальные существа, которые распространяют идеи среди людей. В некоторых мирах эту работу выполняют камни. В других – пиявки. Иногда даже вибраторы с ремешками несут за это ответственность. Но в нашем мире разносчиками являются лягушки. Так что такой вещи, как оригинальность, не существует. Иногда идея может показаться оригинальной в каком-то мире, потому что этот мир еще не пережил эту идею, так что ее называют новой. Но это не так. Конечно, слово «оригинальность» содержит слово «оригинал», а оригинал – это то, что уже было сделано… мои мысли явно путаются. Я хочу сказать, что уже ничто никогда не будет новым, свежим. Любое творчество устарело и задохнулось.

Но лягушки должны также распространять фантазии, потому что они крайне важны для души. Воображение – это психологическая защита от реальности, которая иногда необходима, как мое место для отдыха. Это мой способ избавиться от стресса. Без воображения желудку было бы слишком сложно переваривать реальность.

Лягушки увидели надвигающуюся грозу. Она приближается очень медленно, а это значит, что и уходить она тоже будет очень медленно. Лягушки надеются, что им удастся спастись от грозы, желательно сбежав с планеты. Конечно, если это им удастся, ни в чьих мозгах не останется воображения. Так что будем надеяться, сбежать так далеко им не удастся.

Кроме грозы, лягушки бегут от заключения за свои преступления. Они нарушили закон, когда перестали раздавать фантазии. Но в этом нет их вины. Лягушки перестали раздавать фантазии в этом мире, потому что людям стало все равно. У бездушных людей нет нужды в воображении. Лягушки уже отвернулись от нашего мира – за исключением Риппингтона. Некоторые люди здесь все еще сохраняют души. Именно поэтому город наводнен лягушками.

Я допиваю свой бренди и иду закрывать дверь, выкидывая пинками всех лягушек на улицу. Я с ними не церемонюсь и давлю их о цементный пол. Мне интересно, насколько лягушки пристрастны, когда раздают идеи. Мне интересно, пострадают ли мои сны сегодня ночью оттого, что я причиняю боль лягушкам. Мне интересно, стал бы я человеком с мощным воображением, если бы очень любил лягушек.

Я захлопываю дверь и поворачиваюсь к голубой женщине. Она все еще смотрит на меня. Любопытным взглядом. Надеюсь, она захочет еще поесть, прежде чем я засну.

Мочевой пузырь: распухший от жидкости, переполненный до острой боли, масса чьего-то тела еще больше жмет на него.

Сегодня я просыпаюсь рано, под голубокожей женщиной, ее влажное лицо вдавлено в мою слабую грудь. Гладкая кожа успокаивает, ресницы трепещут около моих сосков, щекочут…

Я не хочу будить ее, такую умиротворенную, но мой мочевой пузырь больше не может терпеть эту боль. Ее волосы сочетаются с оранжевыми простынями, они волнообразно движутся, и море огней разбивается о мои ребра-берега… Я все не шевелюсь. Все соображаю, как выбраться из-под нее и не разбудить.

Я все не шевелюсь.

Божье око:

Я отправляюсь к Христиану. Он расхаживает в пыльном костюме, белый как мел на фоне черного. Он мечется между стеной склада и скульптурной группой в его центре, все быстрее и быстрее… Потом входит в телепортационный портал и перемещается в «Сатанбургер».