Чтение онлайн

– Нет, пойду к своим. Заглянул на минутку. Нина, не проводишь?

Не спеша они шли, обнявшись.

– Я поняла, почему ты зашёл, – сказала Нинка. – Узнать хочешь, ищет ли тебя милиция?

– Ну, скажи. Но и тебя хотел увидеть.

– Ты в розыске… Этот больше не приходил. Да ничего у него – ты только поцарапал его.

Прощаясь, она крепко поцеловала его в губы:

– Если сможешь, приходи, буду ждать.

Пройдя мимо спортзала и толкнув знакомую дверь, он услышал голоса бабушки и Анны. Старая Агафья, увидев Сашку, заохала:

– Горемычный, родненький, кровинка моя! – обняла внука и заплакала.

Сашка стал кашлять. Анна, всхлипывая, заставила его сесть на табуретку и стянула с ног его резиновые сапоги. Вскоре он пил чай, сунув промёрзшие ноги в тазик с горячей водой. Но не успел его допить, как открылась дверь, и через порог перешагнул участковый:

– Явился! Давно тебя ждём. Обувайся, тварь, а не то босиком поведу!

И, портянки даже не дав Сашке накрутить, вытолкнул за дверь:

– Двигай! А вы тут не охайте, – повернулся к Анне с бабкой. – Уже три месяца санкция есть на его арест. Ещё и вас потащу за укрывательство.

Уже в коридоре он щёлкнул наручником, прицепив свою руку к Сашкиной. Было безлюдно. Шли медленно. Участковый чему-то улыбался.

– Чему, Шилкин, радуешься? – не выдержал молчания Сашка. – Рад, что невинного человека сцапал? Все вы одинаковые.

– Невиновный? А нож? Ты человека чуть не зарезал, – шикнул участковый.

– Так я защищался. И ножик детский, пугал я.

Шилкин, покосившись по сторонам, прекратил разговор увесистой оплеухой, у Сашки свалилась с головы кепка.

– Изверг! – крикнула какая-то бабка. – Ты чего это, сукин сын, бьёшь пацана. Сегодня пожалуюсь прокурору!

Участковый негромко выругался и, пнув кепку, потащил Сашку быстрей. А Сашку начал бить озноб: ноги в резиновых сапогах окоченели. «Поганый мент – даже не дал портянки одеть», – зло подумал.

– Слышишь, дядя Серёга, жалею, что дочь твою не отжарил в сарае, она сама укладывалась, – сказал он. – Не отжарил потому, что уважал тебя. А теперь вижу, что надо было.

Шилкин надулся и дёрнул за наручник, но на большее не решился: они проходили мимо трамвайной остановки, где стояла толпа.

– Надо, было, – продолжил издеваться Сашка. – Хотя чёрт с ней, и без меня её по четверо драли в теплушке, на стройке. Проститутка.

Шилкин побагровел и едва не оторвал Сашке руку, дёрнув за наручник. Они подходили к отделению милиции.

Тюрьма ждала Сашку, так как путь, который выбрал он, не мог не привести его в неё. Он упорно сворачивал с другой дороги, по которой шли его сверстники – кто в техническое училище, кто в школу. Он их видел. Неужели издевательство мамочки с ранних лет оглушило так его душу? Как же ему очнуться?

В карантинной камере находилось тридцать пять человек. Нары в два яруса, слабый свет от лампочки над дверью, злые взгляды присутствующих. Каждый занят собой – предстоящим следствием, судом Никто ни с кем не сходился, опасаясь «наседки». В душу никто ни к кому не лез, но, если нужно было выговориться кому, слушали внимательно, старались дать совет.

Сашкино внимание привлёк сокамерник, который играл постоянно на гитаре, причём, бесподобно, хрипловатым голосом напевая. Его слушали, грустя и почёсываясь, иные вытирали слёзы. Одна его песня особенно нравилась всем, и он её часто исполнял, отвечая на просьбу. Эта песня была о китайском болванчике. Сашка услышал её впервые. «О китайском болванчике, что качает своей головой, на протёртом диванчике я пою, омываясь слезой…» Печальная мелодия и хриплый голос завораживали Сашку, да и остальных. Песня эта на время уводила от действительности, как бы разрушая тюремные стены.

Простуда дала о себе знать. Кашель и боль в груди привели Сашку в тюремную больницу. Разболелся он серьёзно, таблетки не могли сбить температуру. Тюремный пожилой врач был к нему добр, и, уже выздоравливая, Сашка, попросил листок бумаги, на котором выразил своё чувство стихом. Это был первый его стихотворный опыт.

Его прозвали Колечка.

В больничке врачевал.

А я лежал на коечке,

Страдал и умирал.

Но он совал таблеточки,

И в зад иглу вгонял,

Обычно малолеточкой

Меня он называл.

И вот, как сына балуя,

Он излечил меня.

«Лепило» Колю старого

Не позабуду я.

Выздоровевшего Сашку отвели в камеру для малолеток. Девять подростков враждебно взглянули на него. Один из них, долговязый, видимо, вожак, взял бесцеремонно Сашку за подбородок и спросил:

– Кто, откуда и за что?

Сашка отдёрнул голову, в руках держа подушку, матрац, полотенце и кружку. Подростку его движение явно не понравилось. Он убрал руку, но хмыкнул. Сашка прошёл и кинул матрац на свободные нары. Потом сел и, глянув на долговязого, сказал:

– Легавые надоели с допросами, и ты мозги клепаешь.

Долговязый опешил. Остальные прекратили игру в карты и посмотрели на Сашку. Один, черноволосый и коренастый, спросил:

– Что сказал?

– Что слышал.

Сашка заметил, что в сторонке от сплочённой шайки сидят четверо; их лица в процессе разговора как будто светлели. Сашкин матрац развернулся, и сокамерники увидели кое-какие продукты, которые передала ему тётушка Анна.

– Чего с ним разговаривать! – встал коренастый и подошёл к новенькому.

Но он миновал Сашку и протянул руку к передаче.

– Клешню не тяни, паскуда! – заорал Сашка на всю камеру, коренастый даже отпрянул. – Только притронься… – А дальше послышался такой отменный мат, который присутствующие вряд ли когда-нибудь слышали. – Домашняк долбанный, – заключил Сашка трёхэтажную брань. – Башку каблуком расшибу!

Конец ознакомительного фрагмента.