Чтение онлайн

— Вытащи шнурки. Отдай пояс. Лезвия. Ручки запрещены. — Женщина измерила вес арестантки, записала. — Сядь!

Сашенька упала на стул, испытав облегчение, что опять одета.

— Влад! — позвала женщина.

В комнату вошел тощий старый фотограф с крашенными перекисью лоснящимися волосами на крошечной голове, в потертом голубом костюме. Ясно — алкоголик: он весь трясся и едва ворочал тяжелый фотоаппарат с круглой вспышкой, которая напоминала хромированный подсолнух.

— Смотреть на меня, — велел он.

Сашенька устало посмотрела в камеру, потом попыталась привести себя в порядок, поправила прическу. А если ее дети когда-нибудь увидят эту фотографию? Она не сводила взгляда с объектива, мысленно взывая: «Где вы, Снегурочка и Карло? Я вас люблю, я люблю вас! Я — ваша мама! Не забывайте меня! Пусть я приснюсь вам!»

— Не шевелись! Готово. — Лампочка вспыхнула с шипящим звуком. Сашенька увидела серебряные звездочки, тающие на черном небосводе.

Конвоир провел ее за руку через двери, на которых тут же лязгнул замок. Из ботинок вытащили шнурки, без пояса юбка сползала. Она прошла мимо металлических клеток, вскарабкалась по железной лестнице, потом вниз по каменным ступеням, остановилась в бетонном коридоре, миновала ряд камер со стальными дверями и глазками. До нее доносились кашель и брань, лязг отпираемых замков, хлопанье дверей, шарканье ног, бряцанье ключей на связках. Пол блестел от разъедающей глаза хлорки.

Тюремная вонь: смесь мочи, пота, фекалий, хлорки, щей, машинного масла и оружейной смазки, — напомнила ей Петроград 1916 года.

«С возвращением! — грустно подумала Сашенька. — Но на этот раз папочка меня не вытащит!» Она чувствовала, что Ваня, Беня и дядя Мендель где-то неподалеку, и от этого ей стало немного спокойнее. В одном из коридоров им навстречу вели еще одну заключенную — она мельком взглянула на красивую молодую женщину, моложе самой Сашеньки, с синяком под глазом.

— К стене, — прорычал конвоир. Это было первое, что он сказал. Он толкнул Сашеньку в угол, где стояло нечто похожее на металлический гроб. Он открыл дверь гроба, толкнул ее внутрь и запер. Крышка склепа сдавила ей грудь. Это пытка? Она хватала ртом воздух. Мимо конвоир провел другую арестантку. Когда они прошли, дверь открылась, и Сашенька с конвоиром продолжили путь, пока не достигли ряда камер. Конвоир отпер одну из них.

Камера была маленькой и холодной, с двумя двухъярусными кроватями, без окон, с кирпичными стенами и сырым полом, в углу — параша. Двери захлопнулись, лязгнули замки — Сашенька осталась одна; открылся дверной глазок, на нее смотрел любопытный глаз. Потом и глазок закрылся. Она смежила веки и прислушалась к тому, что происходит вокруг. Заключенные пели, бранились, кашляли и что-то бессвязно бормотали, отстукивали друг другу послания, используя тюремный код, который с царских времен не изменился. Огромное здание пульсировало, как секретный город. Трубы дрожали, в них булькала вода. Раздался скрежет металлического ведра, потом заелозили мокрой тряпкой. Прогремела тележка.

Слышалось бормотание, эхо от стука металлических ложек и чашек. Глазок открылся и закрылся. Дверь со скрежетом вновь отворилась.

— Ужин! — Двое заключенных, один бородатый, старый и болезненный, второй седой, но примерно ее возраста, привезли суп в котелках на тележке. Старик подал ей оловянную кружку, второй налил из черпака — кружка наполнилась горячей водой из чайника.

Двое конвоиров, держа оружие наизготовку, внимательно наблюдали. Арестованным запрещено было разговаривать.

— Спасибо! — сказала она.

— Разговорчики! — оборвал конвоир. — На заключенных не смотреть!

Заключенный помоложе протянул ей маленький кусочек черного хлеба, на мгновение задержал на ней взгляд — на его чувственном, скорее даже озорном лице отразилась какая-то эмоция. До Бени она не знала этого особого языка. Господи боже, во взгляде мужчины читалось вожделение! Сашенька была польщена: и здесь люди продолжают гореть желанием! Когда двери захлопнулись, Сашенька съела водянистую гречневую кашу. Сходила на «очко» и легла на нары.

«Ваня, где бы ты ни был, — подумала она, — я знаю, что делать». Еще не все потеряно: дети уехали, но, возможно, и на нее не заведено дело. Ваня предупреждал об этом. Она еще может вырваться отсюда. Она обязательно вернется. Что у них может быть против нее, преданнейшего коммуниста? Потом вслух она произнесла лишь одно слово: «Подушка!»

Свет выключили. Сашенька попыталась заснуть. Она разговаривала с детьми, но они уже принадлежали другому миру. Сможет ли она когда-нибудь вновь ощутить их запах? Потрогать их, услышать звук их голосов, испытать то, что еще так свежо и отчетливо в ее памяти? Она расплакалась — тихо, покорно.

Открылся дверной глазок.

— Тихо, арестованная! Покажи руки! — Она заснула и перенеслась в детство, в загородное имение Цейтлиных: увидела своего отца в белом костюме и парусиновых туфлях, держащего под уздцы пони. И Лалу, свою дорогую Лалу, которая помогала ей взобраться в седло…

Сашеньку разбудили лязг тележки, шуршание швабры и скрип затворов. Глазок открылся и закрылся, двери с лязгом распахнулись.

— Вынести парашу! Давай-давай! — Конвоир проводил ее в умывальню, где хлорка чуть не разъела ей глаза. Она вылила помои и умылась холодной водой. Ее отвели назад в камеру.

— Завтрак! — Тот же арестант, что помоложе, сегодня нес поднос из клееной фанеры, как девушка в кино, продающая сигареты. Второй заключенный, бородатый старик, весь в татуировках, — настоящий уголовник, решила Сашенька — налил ей чаю и дал маленький ломтик хлеба, кусочек сахара и восемь папирос с полоской, оторванной от спичечного коробка. И снова вытянутое, худое лицо заключенного ничего не выражало, но его глаза ощупали Сашенькино тело, шею, в них, прежде чем захлопнулись двери, вспыхнула неприкрытая похоть.

Уже и чай и хлеб показались ей пищей богов. От Вани она знала, что арестованные иногда ждут неделями, пока их вызовут на допрос, поэтому может пройти немало времени, прежде чем она сможет занять оборонительную позицию, защитить себя как настоящего коммуниста и узнать, за что она здесь.

Потом она снова легла на нары. «Где сейчас мои дети?» — подумала она. И она произнесла вслух слово, которое стало ее тайным паролем, ее кодом, которым она передавала через обширные степи и могучие реки России свою любовь далеким сейчас от нее детям: «Подушка!»