Самозванец
Шрифт:
– Буйносовы в свойстве с Нагими, - инокиня подарила Дмитрия благодарным взглядом.
Он вдруг сел рядом и держа ее за обе руки, сказал быстро, глядя в глаза:
– В Угличе, в могилке, та, что в церкви - поповский сынишка лежит. Так я его выброшу прочь! Довольно с нас! То дурак взбрыкнет, то кликуша объявится! Довольно! Довольно!
– Не-е-ет!
– Марфа, мягонькая, дебелая, застонала, и все-то ее белое мясцо пошло скручиваться в жгуты и окаменевать.
– Не-е-ет!
Он бросил с брезгливостью ставшие жесткими ее руки:
– Вы всегда были умны! Так будьте же собой! Будьте умной.
– Прокляну!
– сказала она шепотом.
– Принародно?
– В душе моей.
– Вы истинная царица.
Он поклонился ей и, хотя она отшатнулась, взял ее за голову, поцеловал в чистый, в светлый, в государственный лоб.
От уязвленной в самое сердце Марфы отправился к королю Сигизмунду доверенный человек с тайным словом: на Московском престоле Самозванец! Экая новость Сигизмунду!
А для Дмитрия жизнь стала вдруг одним ожиданием.
Выходка дьяка Тимохи всколыхнула в нем страх. Он желал вокруг себя и в Москве поляков, казаков и верил - венчание успокоит сомневающихся: венчание от Бога.
Гоня от себя тревоги, закатил пир боярам, застолье роднит людей. На пиру откровенно льстил сановитым своим гостям, не без яду, впрочем.
– Вы, вековечные российские роды - заповеданная моя дубовая роща! Будет ваше плечо крепко и надежно для государя вашего, и я, государь ваш, обнажа мечь, приведу вам толпы покорных народов. Не на рабство, но к свету вашему. К истине истинных, к святому нашему православию.
– С поляками в обнимку?
– спросил вдруг дерзкий Михаил Татищев.
– Без поляков нам Турции не одолеть.
– Сначала на войну вместе, а потом и в один храм на молитву. Латиняне спвят и видят - заполучить наши души.
– Латиняне много чего хотят, да все на том же месте, куда их Господь поставил. А поляки хотят землю Северскую, хотят Псков, хотят, чтобы мы добывали Сигизмунду шведскую корону. И я на одно их хотение говорю -да, а на другое говорю - нет! Больше нет, чем да.
– И послал Сигизмунду сто тысяч!
– выпалил Татищев. I
– То был мой долг, и я его заплатил.
– А Мнишеку отправил двести тыщ за какие глаза?
– Мнишек стоял за поруганную честь моего царского рода! Не ты, Татищев - Мнишек! Те деньги пошли для твоей будущей царицы. У царя же с царицей казна общая.
И рассмеялся.
– Ешьте, пейте! Споры для Думы, застолье- для дружбы.
– Дмитрий ударил в ладоши, и слуги понесли на серебряных подносах новые кушанья.
– Телятина!
– тихохонько ужаснулся Василий Шуйский.
– Телятина православному, как Магомету свинина.
Вели убрать, государь. Бога ради!
Губы вытягивал хоботком, будто хоботок этот в ухо царя хотел просунуть.
– Что болтаешь пустое!
– рассердился Дмитрий.
– Что у царя на столе, то и свято.
– Телятина свята?
– поднял и хватил куском мяса об стол Татищев.Телятина свята?! На шестой неделе великого поста?! В четверок?!
– Чем тебе телятина не угодна?!
– изумился Дмитрий.
– Да православный ли ты? Да есть ли на тебе крест?
Латинянин ты гнусный! Оборотень!
– Защитите государя своего!
– тише Шуйского сказал Дмитрий, отведывая одну за другой черные, как черной кровью налитые, клюквины.
Татищева выдернули из-за стола, поволокли из палаты прочь.
– В Вятку его, - сказал Дмитрий, не поднимая голоса, - от моего стола и в Вятку. Держать его там в колодках. Да чтоб имени не ведали. Отныне нет ему имени в земле Русской.
13
Был сон Дмитрию. Видел он, как заходящее за горизонт солнце закрыла черная луна и сделались сумерки. И пошла по земле, под черною луною бесконечная чреда спящих на ходу людей. И вгляделся он и увидел, что все их множество - один человек. Что это он. Кинулся прочь от своего сна, да чтоб скорее- на крыльях. Только те крылья были перепончатые, как у летучей мыши. Холодные.
Пытаясь избавиться от увиденного, он встал с постели, и хотя утро еще не наступило, вместе с охраною поехал выбрать место для потешной деревянной крепости, взятие которой должно было венчать будущие, скорые уже, свадебные пиры.
Место он уже облюбовал - пустырь за Сретенскими воротами, но надо было куда-то деть себя от сновиденьица. На пустом месте дела не сыскал, поворотил коня и поскакал смотреть, как готовят дорогу, по которой приедет к нему его весна - благоуханный сосуд красоты - наияснейшая панна Марина.
Его армия собиралась под Ельцом. Продовольствие уже свезено, и пушки, и порох. На днях пришла и стала под Москвою новгородская рать, восемнадцать тысяч молодцов. Сойдет половодье, дороги просохнут, и-в поход. Вот только куда? Одно ясно - Россию он оставит на попечение хозяйки. Потому и ждет ее-не дождется.
Вернулся Дмитрий в полдень. Пахнущий весенним солнцем, счастливый. Дорога для шествия Марины и гостей была исправна, мосты обновлены или построены заново, жалкие избушки и развалюхи, печалующие взоры, разобраны.
Он примчался, настроив себя, еще раз, напоследок, отведать горчайшей любви царевны Ксении. Ее нынче должны были увезти в монастырь. И струсил. Не мести или обличительного слова - глаз ее, слез ее, а то и молчания.
Устроился возле окошка, из которого ему будет видно, как пойдет она садиться в крытые санки. Ждал Ксению, а мыслями улетел по дороге, на которой уже в пределах Смоленщины ему суженая. Дальше, дальше, пока не уперся в Вавель. Хозяин польского Вавеля швед Сигизмунд Ваза чересчур яро и уже почти явно требует исполнения статей тайного договора. По этому договору Марине Мнишек отходили Великий Новгород и Псков со всеми землями, с правом продавать эти города и земли, дарит, строить католические храмы, католические монастыри, заводить латинские школы. Отец пани Марины пан Юрий Мнишек, сандомирский воевода, в потомственное владение получал княжества Смоленское и Новгород-Северское, но так как половина смоленских земель и городов даровалась в собственность Сигизмунду, то столько же земель и городов Мнишек получал в соседних княжествах, в Тверском, в Калужском. Отдать все эти земли было делом немыслимым, да и сам Сигизмунд был королем больше по имени. В шляхте ходили разговоры: корону надо отдать московскому Дмитрию, свой человек. Все, кто ему служили, получали от щедрой руки.