Самодурка
Шрифт:
Володя никак не отреагировал на его появление. Покачал головой, хмыкнул, сообщил, что тварь довольно-таки симпатичная... И с этого момента перестал обращать на него внимание.
А Надя ходила гулять с ним три раза в день, с удовольствием наблюдая как её пушистый ребенок принюхивается к жизни, деловито топая на своих основательных крепких лапах. Это удовольствие было единственным чувством, с которым мирилась душа. И этот собачий ребенок - единственным существом, мысль о котором не повергала её в смятение...
О существе, которое завелось в ней самой, она предпочитала не думать. К этому она была попросту сейчас не готова.
* * *
В театре начались репетиции нового балета Петера Харера. "Сестра Беатриса" - чудо в трех действиях Метерлинка - так называлась пьеса, легшая в основу либретто. На балетную сцену её переносили впервые. Георгий помог Петеру переделать пьесу в либретто, тот подобрал сборную музыку, а на главную роль выбрал Надю.
В театре этот выбор произвел эффект разорвавшейся бомбы! Многие из тех, кто до сих пор её попросту не замечали, принялись любезно с нею шутить и не забывали здороваться... Другие, наоборот, перекашивались лицом и злобно шипели. Надю это никак не занимало - гораздо больше собственного её интересовал театр Веры Федоровны Комиссаржевской. Ведь именно в этом театре состоялась первая в России постановка этой пьесы - спорная, загадочная, эстетски красивая, в которой Комиссаржевская играла главную роль.
Эта роль состояла как бы из двух ипостасей, из двух образов, которые должна была воплотить на сцене одна исполнительница, подобно Одетте-Одиллии в "Лебедином". Это была партия, рассчитанная на огромный актерский дар танцовщицы: шутка сказать - балерина должна была танцевать и грешницу Беатрису, сбежавшую к любовнику из монастыря, и оживающую статую Святой Девы, которая сходит с пьедестала, чтобы на целых двадцать пять лет, - на время, когда заблудшая пребывала в миру, - заменить её в монастыре. Внешне они обе были очень похожи - Дева и Беатриса. Так задумал Морис Метерлинк...
Известие о назначении своем на роль монахини Беатрисы Надя восприняла с абсолютным вешним спокойствием. Можно сказать, ни одна жилка не дрогнула! Маргота от этого просто взбесилась и наорала на подругу: дескать, полная кретинка, тупица и идиотка, если счастья своего не понимает! Свинья, дескать, перед которой вообще негоже бисер метать! Что такое раз в тысячу лет бывает - когда какой-то затерханной балеринке, корифейке недоделанной, которая больше кулисы протирает, чем на сцену выходит, - чтобы ей, да центральную балеринскую партию!!! Да, если б такое доверили ей, Марготе, да она бы взлетела над этим чертовым портиком с колоннами, под которыми всякие придурки вечно свидания назначают, и над этим чертовым Аполлоном, который хрен знает, чем там - на фронтоне - столько лет занимается... Взлетела бы... и плакала, плакала...
Маргота была сражена тем внешним безразличием, с которым Надежда восприняла известие, всколыхнувшее весь театр. Впервые между ними пролегла пропасть непонимания. Наде было жаль, что подруга воспринимает или готова воспринимать только внешние проявления чувств... но переделать ни себя ни Марготу никак не могла, да и не хотела. Прежде она и сама была точно такая: все реакции - мгновенные, импульсивные и набухающие, как волдырь на коже после ожога...
Что было с нею, когда узнала она об этом? О том, что сбывается самая затаенная её мечта - ей доверена центральная балеринская партия, да ещё немыслимо, невероятно сложная - двойная, - потому что в пьесе Метерлинка две разные роли играет одна актриса... Что было... Едва это оказалось возможным, она сбежала из театра. Опрометью неслась, едва не угодив под машину... Она почти ничего не замечала кругом - она мчалась к Той, Которая подала ей знак. Знак своего покровительства и защиты. Упала перед иконой, не смея поднять взгляд. И не помнила, сколько пролежала так.
Случилось чудо. Ей, Наде, предстояло выйти на сцену Большого в образе Святой Девы. И иначе как чудом назвать это было нельзя!
* * *
Надя теперь довольно много общалась с Громой - тот расспрашивал её о щенке, пришел в полный восторг от клички, придуманной Надей, наставлял её во всех тонкостях воспитания и кормежки. Он был мил, внимателен, но его, как и любого другого, - отделял от неё непроницаемый защитный экран. Она не воспринимала людей. Зато с жадным интересом впитывала все, что только возможно было узнать о великой актрисе.
Надя сама попросила Георгия помочь ей с работой над ролью, и он читал ей целые лекции о символистском театре, о поэтах начала века, о самой Вере Федоровне - натуре мятущейся, страстной... Он притащил ей из дому альбом "СОЛНЦА РОССИИ".
– Ты подумай только, - восхищался Гром, - именно СОЛНЦА - ЦА!
– во множественном числе... Их тогда много было в России - этих солнц. И с каким поклонением относились тогда к звездам театра!
Этот громадный альбом весь целиком посвящен был Вере Комиссаржевской пятой годовщине её смерти. Там было множество фотографий, отрывков из писем, воспоминаний... Надя буквально "заболела" Комиссаржевской, обнаружив в ней такую мучительную душевную боль, такой нерв и такие исступленные метания духа, - на грани душевного срыва, - которые были чрезвычайно понятны и близки ей самой.
Боже сохрани!
– Надя и не думала возноситься и сравнивать себя с нею. Даже в мыслях не было... Нет, её зацепила общность пути, общность цели. И Вера Федоровна незримо и незаметно взяла её за руку и повела за собой.
Надя читала и перечитывала её письма, которые нельзя было воспринимать равнодушно. Она читала:
"Впечатлительность моя создала тот хаос, в котором я живу, хаос, в котором непроизводительно треплются силы духа."
"Доходили ли вы когда-нибудь до полного отчаяния, до мучительного осознания своего бессилия, до горького обидного сознания, что разум не в силах обнять, а душа воспринять всей полноты бытия... все это вы переживали когда-то, но уснули, уснули навеки все эти порывы, дающие так много мук и наслаждений... Не было возле вас женщины-друга, которая должна была дать вам ту поддержку, которая так нужна каждому человеку... Она не дала бы иссякнуть живому источнику, не дала бы никогда падать духом, не позволила бы утратить энергию, сумела бы вовремя внушить, доказать, что удачи никого не делали лучше и умнее, что жизни и свободы достоин только тот, кто не теряется под их ударами, а завоевывает их каждый день."
Эти последние слова, почти в точности совпадающие со строчками Гёте: "Лишь только тот достоин жизни и свободы, Кто каждый день за них идет на бой!", вызывали в душе жар согласия.
Именно, - думала Надя, - именно так! Вот я и воюю...
Но что-то в ней не соглашалось с этой войной, не принимало её, сигналило: все не так! Она с горечью думала, что и ей, как адресату Веры Федоровны, пригодилась бы сейчас женщина-друг. Мудрая и спокойная. Полная противоположность ей самой... Но Наде казалось, что теперь она не так одинока - что таким другом ей стала сама Вера Комиссаржевская.
"В эту минуту в е ч н о с т ь говорит с вами через меня. Да, да, вечность, потому что редко моя душа бывает так напряжена, как сейчас, и так прозорливо видеть все - она может только в т а к и е минуты, и я чувствую, что я ещё должна жить и с д е л а т ь ч т о - т о б о л ь ш о е, и это сознание вызвано не чем-нибудь, поверхностным, человеческим, нет, это голос Высший, и грех тому, кто не ответит на мой призыв в такую минуту... Вот когда хотелось бы иметь возможность вывернуть душу и показать всю, дать потрогать, как Фома трогал рану Христа.