Сама естественность
Шрифт:
Кэндис, которой дали стакан имбирного эля с плавающей в нем вишенкой, отошла и уставилась в огромные выходящие на запад окна, как будто пытаясь оценить, сколько оставалось ехать до Калифорнии.
— Мама, — позвала она, обернувшись. — Мы тут останемся на ночь, да?
— Нет, солнышко, — сказала ей Сьюзен. — Мы ненадолго, нам еще далеко ехать.
Вернувшись в кухню, Эдвард Эндрюс не пожалел силы, с грохотом открывая лоток со льдом он надеялся унять закипавшее в нем бешенство, но это не помогло. Пришлось отвернуться и стоять в дурацкой позе трагического актера, сдавив лоб ладонью трясущейся руки.
Девочки. Неужели они так и будут сводить с ума до скончания века? Неужели улыбки, с которыми они тебя отвергают, будут вечно погружать тебя в отчаяние, а улыбки, которыми они тебя приветствуют, так и останутся всего лишь прелюдией к тому, чтобы еще хуже, еще больнее разбить тебе сердце? Неужели так и придется всю оставшуюся жизнь слушать, как одна хвастается, что у нее матка тоньше бумаги, а другая говорит, что ненадолго заехала? Боже мой, их и за всю жизнь не поймешь!
Через минуту-другую ему удалось изобразить на лице спокойствие. Он величественно прошествовал в гостиную с новым подносом в руках, твердо решив на оставшееся до расставания время приглушить и усмирить все внутри себя, чтобы ни одна из этих девочек, этих женщин, не смогла догадаться о его мучениях.
Через полчаса они стояли на дороге, уже смеркалось. Кэндис сидела пристегнутая справа, а Сьюзен, с ключами в руках, обнималась с матерью. Потом она подошла, чтобы обнять отца, но объятия так и не получилось больше было похоже на то, что приличествующим ситуации жестом она дает понять, что общение закончено.
— Осторожнее за рулем, дорогая, — проговорил он куда-то в благоухание ее мягких темных волос. — И слушай…
Она отстранилась от него с приятной внимательной улыбкой, но он сглотнул то, что собрался уже было сказать или мечтал до нее донести, и вместо этого произнес:
— Не пропадай, ладно?
Перевод Ольги Серебряной