Чтение онлайн

На обратном пути, в Краульсхавне, находящемся в пяти часах пути на юг от зимовки экспедиции, мы провели два дня, плененные штормом. Мы попытались выйти в море, но едва покинули гавань, как на нас налетел снежный шквал. Задрав хвост, помчались обратно.

На следующий день погода была такая ясная, что ее стоило ожидать.

Северный пейзаж освещен под очень малым углом. Вследствие этого формы рельефа особенно выпуклы, тени от предметов удлиненны. Но, кроме свойственного северному пейзажу сурового величия, кроме контраста между плоской океанской равниной и вздымающимися ввысь горами, он обладает еще одной особенностью, которая волнует. Эта особенность - лед. Представьте себе горы и вид на море: осень, ясный день, время после полудня; синее море, земля золотисто-пурпурного оттенка, бледное низкое небо от пурпурного до золотистого, от бледного до ярко-красного. И вот в этот вид, как сноп солнечного света в освещенную лампой комнату, как скрипки и флейты в басовые звуки, врезается лед, воздушно чистый, ясный, резкий, такой ослепительный, что больно смотреть. Бледное небо кажется темным; море, небо и земля теперь в одной низкой тональности, на фоне которой поет пронзительная белизна.

На юго-западе острова Кугдлеркорсуит, на расстоянии короткого дневного перехода к югу от Краульсхавна, находится горная вершина идеальной, пирамидальной, формы, к которой, как мы думаем, горы стремятся. По другую сторону маленького залива у подножия этой красивой горы на низком мысе мы разбили лагерь. Выгрузили на берег палатку, спальные мешки, немного кухонной утвари, провизии, мои краски и холсты. К счастью, мы по небрежности не запаслись в Краульсхавне керосином и отослали лодку назад, на север. Час спустя палатка уже стояла, выстиранное белье висело на веревке, все в лагере было приведено в порядок. Френсис сидела на солнце, а я писал на берегу. Можно было бы подумать, что мы здесь живем с начала лета.

Палатку поставили на ровном мшистом участке земли между уступами. Рядом была дождевая лужа, в которой мы умывались, холодный чистый родник, из которого пили, напротив горная вершина, на которую мы любовались; светило солнце, согревая нас. Солнце? Пока мы радовались ему, от горы надвинулась тень, подул холодный ветер. Как приятно было в палатке!

Тепло от примуса, горячая еда. Вечером небо затянуло облаками.

Следующий день предвещал бурю: темные холмы выделялись на фоне бледного лимонно-желтого неба; над полосой света низко нависали тучи. Только я начал работать, как налетел порыв ветра с дождем. Во второй половине дня шел ровный дождь, дул крепкий ветер, к ночи перешедший в штормовой.

В гренландских условиях колышки для палаток почти бесполезны. Уступы скал и каменистая почва не подходят для них. Камни попадаются здесь в изобилии: они служат якорями для растяжек и грузом, который наваливают на полотнище пола. В ожидании шторма мы к ночи наложили на полотнище, должно быть, с полтонны камней. Я сложил свои холсты в клетку лицевой стороной кверху, чтобы дождевая вода стекала с написанных на них горных склонов. Если картины портятся от дождя и солнца, то лучше выяснить это сразу. Надежно закрепив все, мы сидели около примуса, с ревом извергавшего тепло, и ждали. Ух, и дуло же! Легкий брезент хлопал так, как будто он вот-вот разорвется на клочки. Давление северо-восточного ветра на заостренный верх палатки было просто невероятно. Шест согнулся, как тетива лука, и треснул. Палатка рухнула. Я едва успел погасить примус. Кое-как подпер брезент и соединил обломки шеста палкой. Мы подняли палатку и закрепили ее. Натаскали еще камней. Закончив эту работу, легли одетые в ожидании самого худшего. Оно наступило.

Примерно в час ночи ветер, не утихая, переменился на юго-западный. "Ну, пусть дует, - подумал я, - хуже не будет". Шум стоял оглушительный: к хлопанью брезента прибавился рев прибоя. Мы так устали, что, несмотря на это, уснули.

Что-то случилось! Придя в себя, я увидел, что Френсис поддерживает упавший на нас брезент, с которого стекает вода. Сломался другой шест. Буря была в самом разгаре; дул штормовой ветер, дождь лил сплошной стеной. Надо вставать, браться за дело! Я соединил палкой обломки шеста, натянул растяжки, приволок еще полтонны камней. Исправив повреждения, я снял промокшую одежду, после чего теплый спальный мешок из оленьих шкур показался мне раем. К десяти утра буря утихла.

В семь часов вечера за нами пришла моторка. Был сильный прибой, и моторка остановилась вдали от берега. Петер на маленьком ялике попытался пристать, но безуспешно. В конце концов мы перенесли свое снаряжение на уступ, возвышавшийся фута на три над водой. Отсюда, в тот момент, когда набегавшая волна подбрасывала ялик, мы закидывали в него вещи и так постепенно перебирались на борт. Нас постигла только одна небольшая неудача. Нужно было всего несколько секунд, чтобы уложить холсты поперек носовой части ялика. Слишком долго. Через мгновение ялик уже кружился в водовороте вспененной воды, а холсты плавали в море. Мы спасали холсты, а Петер лодку. Хороший тон и, может быть, настоящее искусство требуют, чтобы на полотнах, представленных на выставке, не было видно следов перенесенных испытаний.

VIII. УПАДОК И ПАДЕНИЕ

Колония Упернивик лежит на оконечности маленького острова, находящегося неподалеку от берега. Она начинается от бухты, расположенной по одну сторону скалистого мыса, и тянется рядом домов, разбросанных примерно на протяжении полумили, до лавки и жилых домов администрации, выстроенных по другую сторону мыса. Над поселком возвышается церковь. Она стоит на склоне холма, и кажется, что это епископ в ризе и митре взирает сверху на свою жалкую приниженную нищую паству. Дом доктора, большое изукрашенное, как будто выпиленное лобзиком здание в псевдонорвежском стиле, по своему великолепию уступает только церкви. Затем идет хороший старый господский дом управляющего, потом основательные дома его помощника и священника и, наконец, больница. Это легкая, разборная постройка, купленная в подержанном виде на угольной шахте. Большие дома докторов, маленькие больницы. Доктора, кстати сказать, не виноваты в этом.

На маленьком скалистом выступе в порту стоят два памятника. Ими отмечена "крайняя северная точка", которой в свое время достигли датский премьер-министр Стаунинг и посол США в Дании мистрисс Оуэн, на дальнем севере воздвигнут гранитный монумент Пири, а около Сёнре-Упернавика монумент в честь датского короля, по повелению которого здесь были спасены пассажиры и экипаж судна, потерпевшего кораблекрушение.

В Гренландии много памятников. Одни поставлены в память благородных людей, другие увековечивают какие-то человеческие деяния. И есть в Упернивике памятник исключительной любви одного из управляющих колонией к своему народу. Это зал для танцев.

Лембке-Отто, пользующийся общей любовью, бессменный управляющий Упернивиком, собрался уезжать из Гренландии. Он провел там немало полжизни! Еще полжизни предстояло ему прожить. Дания, родина, раскрывала ему свои объятия.

– Да, - с грустью сказал он мне, - хорошо уехать туда.

Упаковывали вещи; жена его объезжала все поселки, нанося прощальные визиты. Дочь была дома - хорошенькая, белокурая девушка, только что приехавшая из Дании, забавно выглядевшая в гренландской обстановке в модном европейском платье и туфлях из белой замши на высоких каблуках. Мы должны были встретиться с ними снова на борту парохода, который доставит их на родину. Милый хозяин, хороший добрый человек; мы прощались как будто навсегда.

В порту стояла упернивикская шхуна. На ней семья Лембке-Отто собиралась плыть на юг, в порт, где останавливается пароход. Мы договорились там встретиться. Я застал шкипера на борту и попросил его исправить неполадки в двигателе моей моторной лодки. Шкипер был молодой, красивый, синеглазый датчанин, немного странный и очень обидчивый. Он затаил обиду на меня из-за того, что я будто бы не ответил ему на поклон.

– Я решил, - сказал он мне с правдивостью Георга Вашингтона, - что никогда с вами больше не заговорю.