Чтение онлайн

Кеса не поверил ни одному его слову. Идти с пустыми руками к просителям ему не хотелось: ведь они давно его умаслили - то щедрыми обещаниями, то подарками.

– Поздно, разве теперь поймут? С утра томятся, ни крошки во рту не было, попытался он заступиться за собравшихся.

– Значит, мне придется найти нового курьера, умеющего объясняться с народом, - сказал, не поднимая на него глаз, Субханвердизаде.

Кеса поплелся вниз, в приемную, с таким видом, словно шел на плаху.

Тотчас его окружили со всех сторон, зажали, затолкали отчаявшиеся жалобщики.

– Целую неделю хожу, пороги обиваю!

– В Москву надо писать, товарищи, пусть присылают комиссию!

– Да мыслимо ли, чтобы при советской власти творились такие дела?

У дверей началась толкотня, но отважный Кеса, страшась расстаться с тепленьким местом, брыкался, словно испуганный мул, и вопил во все горло:

– Кулаки нападают на советское учреждение! Спасите-е-е!..

Тем временем Субханвердизаде выскользнул из кабинета, бросив на ходу Абишу: "Кажется, захворал, ухожу, присмотри тут за порядком!", и мигом скатился вниз по крутой лестнице, выскочил во двор, шмыгнул в калитку.

– Это ты, безволосый шайтан, во всем виноват!

– Уйди от двери, гнилой скопец!

Оскорбления хлестали неподкупного стража по лицу, словно пощечины.

Вот-вот началась бы потасовка, но появился бледный, с трясущимися тубами Абиш и громко, внятно сказал:

– Товарищ Субханвердизаде...

Просители притихли.

– ...покинул вверенное ему учреждение!

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Ханум Баладжаева места себе не находила от рвущих душу мук ревности.

Обычно доктор в самую жаркую летнюю пору отправлял свою супругу и детей, недельки на две, на три, на прохладные эйлаги. Но в этом году еще пекло-то не наступило, еще студеными были ночи, а доктор Баладжаев настойчиво, изо дня в день, заводил разговоры о том, что пора семье бы отдохнуть в горном приволье. Ханум сперва не обращала внимания на эти советы, затем прикрикнула на мужа: "Сама знаю!", но призадумалась, а однажды бросила рассеянный взгляд на проходившую по больничному двору Сачлы и ахнула: так вот где кроется тайна-то... Разумеется, нахальная городская девица стала строить глазки доктору, обольщать и очаровывать, а тот, влюбчивый, как все пожилые мужчины, раскис, потерял голову и теперь спешит избавиться от богоданной супруги.

Но эти подозрения надо было проверить, и Ханум пригласила к себе в гости всезнающую Гюлейшу.

Было раннее утро, детвора еще наслаждалась сладким медовым сном, а Ханум, раскрасневшись, тяжело дыша, суетилась, потчевала Гюлейшу пирожками, вареньем, душистым чаем и свистящим шепотком допрашивала:

– Ай, девушка, Гюлейша-джан, заклинаю самим Хазрат Аббасом, разберись-ка в этой путанице!.. Ты дальновидней меня, все слышишь, все видишь. Я ж прикована к кухне, к детям, - шагу ступить некогда. С чего это мой на старости ерепенится, иноходью скачет? А?.. В кралечку, поди, втрескался, если норовит каждого лягнуть, как шалый жеребец?!

И, подсев к столу, облокотившись, поведала, что доктор изо дня в день твердит, что если незамедлительно не отвезти детей на дачу, то зимою их настигнут всевозможные болезни, с коими современная медицина справиться бессильна.

– А я ему, конечно, не перечу: уедем, хоть завтра уедем!.. Увезу сиротинок в самую глухую деревню и на лето, а захочешь - и на зиму, лишь бы тебе было здесь привольно!

Гюлейша поджала плоские губы.

– Что же все это значит, душенька? Раскинь умом!..
– прилипла к гостье Ханум.

Появление Сачлы пришлось Гюлейше явно не по сердцу. Грациозная голубоглазая девушка тотчас затмила в глазах всех юношей городка неуклюжую, похожую на квашню Гюлейшу. Кудрявый Аскер теперь сторонился ее, завидев Гюлейшу, переходил на другую сторону улицы. А ведь когда-то... Даже внимания не обращал на то, что Гюлейша старше его годами. И сам доктор Баладжаев почему-то не улыбался ей при встрече, как раньше.

– Разузнаю, все обязательно разузнаю, ай, Ханум-баджи!
– запела польщенная откровенностью хозяйки Гюлейша.
– Ох, эти мужчины!.. Мой бросил меня с двумя ребятишками на произвол судьбы, отправился гулять в свое удовольствие, резвиться, словно жеребенок весной. Да-а-а, стоит женщине чуть-чуть постареть, увянуть, как у мужчины леденеет сердце! Это уж завсегда так, не иначе.

– Верно, верно, душенька, справедливы твои слова, - подхватила Ханум Баладжаева, распалившись, будто Гюлейша масла в огонь плеснула.
– Пока мой прозябал на незначительных должностях, так пятки мне лизал, а едва возвысился, отрастил себе брюшко - и сразу зазнался! После полуночи проснулся, петухом заливается! Юнец!.. Найти бы мудреца, который урезонил бы бесстыдника: "Ай, Беюк-киши (Киши - мужчина - ред.), к лицу ли тебе увиваться за кралями? Ты отец семейства, у тебя дети..."

– Правду, правду молвишь, Ханум-баджи, - страстно воскликнула Гюлейша. Это я, несчастная, была круглой дурой, выпустила из рук поводья!.. А ухватила бы покрепче уздечку, так не вырвался бы, не ушел, и я бы нынче не возилась с его сопливыми щенками! Правильно ты решила сразу загнать беса в камыш прибрать мужа к рукам. Тут самое главное - не опоздать!..

Всласть почесав языки, насытившись беседой и обильными яствами, Ханум и Гюлейша порешили заключить тайный союз., сообща все выведывать и вынюхивать, глаз не спускать с доктора и ненавистной Сачлы. У Гюлейши были на это свои причины: ведь с помощью доктора Баладжаева она собиралась усвоить хотя бы азы медицинской науки, облачиться в белоснежный халат, павой разгуливать по больнице, и если не лечить больных, то уж во всяком случае запустить руки в кладовку. Но теперь корабль ее мечты затонул в морской пучине... Тут было с чего проникнуться лютой злобой к незваной горожанке!

И, обещав докторше свои бескорыстные услуги, направленные, как легко заметить, на укрепление семейного очага, Гюлейша удалилась.

Примчалась она к Ханум Баладжаевой уже на следующее утро, прислонилась к стене, будто ноги не держали раскормленную тушу, засунула руки в карманы халата и сообщила прерывающимся от волнения голосом:

– Кое-что разузнала. Ай, Ханум-баджи!.. Сердце-то тебе подсказало истину, одну святую истину.

– Чего ж ты узнала, ай, Гюлейша?

– Послушай, да твой блудливый муженек превратился в ее покорного раба!
– И Гюлейша а ужасе сжала ладонями свои мясистые щеки.
– Настоящий раб, валлах!

У Ханум задрожал пухлый подбородок.

– Сама видела?

– Что я - вся больница видит!.. Скажет ему Сачлы: "Умри!" - доктор тотчас помрет. Скажет: "Живи!" - и он воскреснет... Будто амбал, тащит в ее комнату из сарая и стол и кровать. Видела, своими очами видела; как собственноручно выискал ей отличный тюфяк, теплое, мягкое одеяло.

Хлебнув огневой вести, Ханум рухнула в кресло.

– Значит, готовит пуховое ложе?
– простонала она.

– Значит, готовит!
– кивнула Гюлейша.
– Уже принес в комнату умывальник, картины по стенам развесил. Да он, миленькая моя, пеплом рассыпался у ее ног!.. "Что вам еще угодно, Рухсара-ханум? Присядьте, Рухсара-ханум!" Вот так и щебечет весь день.