Чтение онлайн

Но сейчас на табачный дым и на серый пепел прямо на зеркальной поверхности журнального столика никто не обращал внимания. В гостиной находились еще женщина в черном, с белым лицом и намертво стиснутыми, переплетенными пальцами рук, и — Катя с Сережей.

Последние двое сидели молча неподалеку от Свирского и его жены, сестры Бориса Евгеньевича — да, это была Алла Гроссман, сестра покойного банкира, — и пустыми глазами смотрели в стену. Сережа машинально вертел в пальцах… пистолет.

Кошмарное совпадение.

Это был игрушечный пистолет, сработанный под «беретту». От настоящего вот так, на глазок, его мог отличить только профессионал.

Дорогая игрушка.

Катя первая заметила меня. Поднялась с кресла и, переставляя ноги, как заведенная кукла, подошла.

— А папины похороны послезавтра, — сказала она. И я вздрогнула, потому что сказано это было вполне обычным Катиным голосом.

— Да, я знаю. Катя… Катя, мне нужно с тобой поговорить. Ты только не волнуйся. Хорошо? Не будешь волноваться?

— А что мне волноваться? — произнесла она. — Я ничего… я не волнуюсь. Идем, Юля… в мою комнату идем.

Мы остались с Катей наедине. В ее большой, уютной комнате. Она в самом деле держалась спокойно, хотя ее губы побелели от напряжения. Не хотела расплакаться у меня на глазах.

Я приобняла ее за плечи и спросила:

— Катя… а когда папа решил, что он пойдет на этот вечер? Ведь он, насколько я знаю, никогда не ходил на твои гимназические мероприятия, хотя ты часто просила его об этом, да?

— Д-да…

— Когда ты сказала ему, что будешь читать отрывок из Шиллера?

— Я сказала… за два дня до вечера. Он не хотел идти. Я тогда сказала, что вообще уйду из дома к дяде Адаму и тете Алле… они всегда ходят к Леньке в его лицей, когда он просит.

— Ленька — это кто? Твой двоюродный брат?

— Какой он мне… брат? Он противный! Мерзкий тип! Он Сереже гадости рассказывает про свою горничную… как он ее там лапает и вообще… я про него даже говорить не хочу.

— Значит, ты сказала отцу за два дня до вечера в гимназии. А когда он согласился пойти?

— Он… да вот… только утром того дня, когда его… когда его…

Утром того самого дня. Так. Интересно. Конечно, это жестоко — травить девчонке душу, но ведь на основе ее слов можно сделать много полезных выводов.

— А кто, кроме тебя, знал, что папа идет на вечер?

Она нахмурила лобик. Напряглась. Напрасно говорят, что дети чувствительнее взрослых. В отдельных моментах они проявляют просто-таки феноменальную выдержку. Быть может, потому, что не сознают до конца трагичности происходящего.

— Кто знал? Кто знал? Ну как… Сережа знал. Юрка-охранник знал. Нет… ему папа не говорит… он сказал только перед самым выездом. Да… еще дядя Адам знал. Он приезжал за день до этого в гости. Папа ему говорил, что, может, пойдет, может, не пойдет. Или по телефону… не знаю.

Я наклонилась к самому уху девочки и сказала:

— Катерина, я задам тебе один вопрос… ты только не волнуйся и постарайся мне ответить. Хорошо?

Она посмотрела на меня широко открытыми глазами и кивнула.

— Когда ты читала Шиллера, куда ты смотрела в этот момент?

— В зал…

— На папу?

— Нет, папы я не видела. Там темно было.

— Все время, пока ты читала?

Она подумала, продолжая морщить лоб, а потом замотала головой:

— Нет, не все время. Раза два там так… посветлело.

— Отсветы со сцены падали?

— Ну да.

— А папу ты в этот момент видела?

— Я все время его старалась разглядеть. Я тебя видела. Я его… его я увидела только… только когда свет снова зажегся и… — В горле девочки сухо хрипнуло, и я опять перехватила ее узенькие плечи и начала гладить по голове. У самой, против воли, комок к горлу подступил.

Она повернулась ко мне и произнесла:

— А ты, Юля… ведь ты можешь помочь… помочь найти, кто убил папу? Он всегда говорил, что от ментов… никакого толку. Ты же… у губернатора работаешь, я знаю… ты можешь помочь.

— Да, я постараюсь, — отозвалась я, и в этот момент в комнату вошел Сережа. В руках он крутил все тот же игрушечный пистолет.

Вместе с ним зашел какой-то маленький мальчишка, по виду лет девяти, но с умненьким лицом и прищуренными темно-серыми глазами, в которых светилось приглушенное любопытство. Вероятно, это был один из друзей Сережи Гроссмана, и все происходящее сильно его занимало: дети не воспринимают трагичности обстановки, они подмечают только необычность этой самой обстановки, что и привлекает их внимание.

— Ты что плачешь, Катька? — спросил он, в то время как брат Кати молчал. — Да не плачь ты, Катька… не надо плакать. А вы кто? — Он с любопытством повернулся ко мне. — Вы… это самое… с дядей Борей жили?

Надо сказать, что мальчик не страдал чрезмерной застенчивостью.

— В каком смысле — жили? — переспросила я.

Мальчик как-то странно посмотрел на меня, а потом засмеялся.

— В каком — в каком? А вот в таком! — И он сделал несколько весьма неприличных жестов.

Да, кажется, я недооценила продвинутость современной детворы.

Я не успела ответить на сомнительный вопрос мальчика. Сережа схватил того за руку, резко дернул на себя и прошипел:

— Пашка, харош тебе!

— А че? — нагло развернулся тот.

— Харош, говорю! Юля, не обращай на него внимания. Он того… немного гонит. У нас все училки от него геморятся.

— Что делают?

— Ну геморятся! Это, значит… из класса выгнали его недавно. Он там такое сделал… в биологическом классе рыбкам подсыпал карбиду, и они все передохли. Вот. А так он тихий.