Чтение онлайн

Здесь Борис изобразил самого себя. Ну почти. На деревянной палубе у орудия Дубинина в окружении множества разбросанных стреляных гильз сидел молодой наводчик с растрепанными волосами, слипшимися на мокром закопченном лице. Взгляд усталый и опустошенный. Рубаха на груди изодрана, и вся в кровавых разводах, хотя ран и не видно.

С боку лежит тело погибшего моряка, в луже крови. Заметна нога еще одного, оставшегося за пределами панорамы. В фальшборте зияет рваная пробоина, с торчащей щепой. Общий вид отталкивающе пугающий и в то же время завораживающий и притягательный.

На заднем плане, виден охваченный пожаром парусник, по всему видно обращенный в бегство. Всего лишь несколькими штрихами Борису удалось прорисовать членов команды и вырывающуюся из брандспойта струю воды. Но главное передать все напряжение этой сцены.

Признаться, ему и самому нравилась эта картина. Не сказать, что он не видел в ней недостатков. Как бы не так! Нет предела совершенству! Но в общем и целом, при взгляде на эту работу он испытывал удовлетворение.

— Видите ли, сеньорита, я был свидетелем этой сцены, — ответил Борис, пригубив шампанского.

— Кровь, грязь. Видно, что молодой человек вышел из схватки победителем, но никакого героического ореола. Его вид не вдохновляет на подвиги, он просто устал. И эта окровавленная изодранная рубаха. К чему это, если на нем нет ни царапины.

— Война это всегда кровь и грязь, сеньорита. Увы. И после боя меньше всего хочется расхаживать по палубе выпятив грудь, и занимать картинные позы. Ты чувствуешь опустошенность и усталость. Тем более, если успел еще и заглянуть за грань, откуда тебя вырвала сила науки и Эфира.

— То есть, он был ранен, исцелен и после этого продолжил бой.

— И вышел из него победителем, — добавил Борис.

— Папа, я хочу эту картину, — обратилась она к мужчине средних лет, в бордовом смокинге.

— Сеньорита, если позволите, я посоветовал бы вам, прибрести вон то полотно, с более мирным пейзажем. Эта писалась мною под дурное настроение, после схватки, — решил приукрасить Измайлов.

Нет, он делал это вовсе не для нее. Он искренне желал, чтобы она приобрела картину со шхуной, входящей под парусами в тропическую лагуну. А вот экзальтированные дамы, и мужчины, прохаживавшиеся неподалеку, уже совсем другое дело.

— Но я хочу именно эту, — упрямо гнула свое девушка. — И сеньор, отчего все ваши картины выставлены по одной цене? Тысяча восемьсот сорок песет за масляные полотна и четыреста шестьдесят за акварель. В этом есть какой-то потаенный смысл? Или вы не считаете свои работы произведениями искусства?

— Вы совершенно правы. Без ложной скромности мои работы превосходят многих модных художников. Но я их не считаю произведениями искусства. Цена же, всего лишь отправная, привязанная к фунтам. Эта валюта принимается повсеместно. Если кто-то считает, что они стоят дороже, то я возражать не буду, — с легким поклоном, улыбнувшись закончил он.

— А вы ли в действительности являетесь автором этих картин, — послышался голос с явными ноками недоверия.

Борис обернулся в сторону говорившего, и смерил его спокойным, ничего не выражающим взглядом. Видит бог, каких усилий ему это стоило. Н-но… Уже знакомый ему сеньор в темно-зеленом смокинге, смотрел на него с нескрываемым любопытством. И чего уж там, превосходством.

Это не было оскорблением в прямом смысле этого слова. Безродный, что было видно по одежде Бориса, не мог требовать удовлетворения или обращения к нему на равных. Ибо говоривший был дворянином. Даже если под этой личиной находится представитель древнейшего рода, это ничего не значит. Желая выглядеть простолюдином, будь готов и к соответствующему отношению. И никто тебе не виноват, если ты вдруг получишь пинка под зад. А нечего вводить в заблуждение благородных господ.

Но выходка сеньора Уго Кампоса все же не осталась незамеченной. По залу прошелся легкий гул недовольства. Так сказать, высказали свое фи. Причем разночинцы и купцы, сделали это едва ли не бесшумно шевеля губами, да и то, далеко не все.

— Могу полюбопытствовать, чем вызвано ваше недоверие? — заведя руки за спину, произнес Борис, стараясь держаться максимально спокойно.

— Насколько мне известно, художник пописывающийся монограммой РБП, и зовущий себя Некто, немой. Его всюду сопровождала говорившая за него девушка, сам же он изъяснялся только письменно, посредством блокнота.

— Быть может я не желал выдать акцентом свою национальную принадлежность, — пожав плечами, возразил Борис.

Подошел к одному из мольбертов, выставленных тут скорее для антуража, взял лежащий на полочке карандаш и начал быстро рисовать. Сразу же стало понятно, что он рисует даму. Уже через три минуты, все время прибывающие зеваки могли рассмотреть, что она стоит с бокалом вина перед какой-то картиной висящей на стене. При этом заметно отсутствие у красавицы какого-либо интереса. Весь ее вид излучает лишь одно. Скуку.

Закончив набросок, Измайлов поставил свою подпись и отошел на пару шагов, дабы знатоки могли оценить изображение. И судя по всему, разбирающихся в живописи здесь хватало, так как послышалось одобрительное ворчание, и смешки, явно адресованные к выказавшему недоверие.

— Хм. Весьма недурственно, — произнес женский голос. — Однако не припомню, чтобы давала свое позволение рисовать меня.

— О-о, сеньорита, прошу меня простить. Я и не думал задеть вас. Просто ваша меланхолия повергла меня в отчаяние, и я решил таким образом привлечь ваше внимание к моим работам, — с поклоном ответил парень.

Затем взял с мольберта лист картона и предложил его моложавой смуглолицей красавице, лет тридцати пяти. Судя по кольцу на правом безымянном пальце, вдове. Вообще-то, она вовсе не обязана носить его. Если только не желала подчеркнуть это особо.

Высокая грудь, осиная талия, широкие бедра. Это подчеркивает как корсет, под белоснежной блузкой, так и длинная, в пол, юбка в форме колокольчика. Воздушная шляпка с широкими полями, кружевные манжеты и воротник, брошь с большим изумрудом, в обрамлении холодного и блеска бриллиантов. Все это однозначно указывало на благородное происхождение.